История того, как библейский Бехемот стал зоологическим гиппопотамом, — это пример длительного смещения смысла, растянувшегося более чем на полторы тысячи лет, в котором переводческие решения, богословская экзегеза и развитие естествознания постепенно наложились друг на друга.
В еврейском тексте Танаха, окончательно сформировавшемся к V–IV вв. до н. э., прежде всего в книге Ийов (гл. 40), слово בהמות (бехемот) не является названием конкретного животного. Оно образовано от בְּהֵמָה (бехема) — «животное, скот» — и стоит в форме множественного числа, которая в библейском иврите часто служит для смыслового усиления, а не для обозначения количества. В этом контексте Бехемот — образ предельной земной силы и мощи творения, поставленный в риторический ряд, призванный показать человеку границы его понимания и сопоставить его с величием Творца. Ни в тексте, ни в ранней еврейской традиции нет попытки определить Бехемота как конкретный биологический вид.
Первый крупный переводческий сдвиг происходит в эллинистическую эпоху. В Септуагинта, созданной в III–II вв. до н. э., слово בהמות не транслитерируется. Вместо этого переводчик использует выражение τὰ θηρία — «звери», «животные». Таким образом, образ утрачивает индивидуальность и превращается в обобщённое обозначение животного мира. В греческом тексте исчезает ощущение имени и уникального персонажа, а Бехемот фактически растворяется в коллективном образе природы.
Решающий поворот происходит в конце античности. Иероним Стридонский (ок. 347–420) в процессе перевода Ветхого Завета на латинский язык, завершённого примерно к 405 г., сознательно сохраняет еврейское слово, передавая его как Behemoth в Вульгата. Это решение, связанное с его принципом hebraica veritas, превращает грамматическую форму в имя собственное и закрепляет представление о Бехемоте как об одном, особом существе. С этого момента в латинской христианской традиции Бехемот начинает восприниматься как конкретный персонаж, сопоставимый с Левиафаном.
В средние века, приблизительно с V по XV век, этот образ развивается преимущественно в аллегорическом ключе. Бехемот истолковывается как символ плотской силы, земного начала или демонического принципа. Несмотря на то что гиппопотам был известен античной зоологии ещё со времён греко-римских авторов I века н. э., таких как Плиний Старший, прямого отождествления Бехемота с этим животным не возникает. Библейская экзегеза и естественное описание природы продолжают существовать раздельно.
Особое место в передаче образа занимает церковнославянская традиция. Переводы библейских книг на ЦСЯ, начатые в рамках миссии Кирилла и Мефодия в 860-х годах и развивавшиеся в IX–X веках, в целом ориентировались на греческую Септуагинту. Однако в случае Ийова церковнославянская традиция усваивает уже сложившийся общехристианский образ Бехемота как отдельного существа и использует форму «бегемот». Таким образом, ЦСЯ оказывается посредником: текстуально она наследует греческую основу, но образно отражает интерпретацию, сформированную под влиянием латинской экзегезы предшествующих столетий.
Перелом наступает в раннее Новое время, в XVI–XVII веках, на фоне роста интереса к ивриту, возвращения к «первоначальному тексту» Писания и стремительного развития естествознания. Библию всё чаще начинают читать как описание реального, физического мира, и возникает новый вопрос: если Бехемот — не только символ, то какому животному он соответствует в природе.
Ключевой фигурой здесь становится Самуэль Бохарт (1599–1667). В своём фундаментальном труде Hierozoicon, опубликованном в 1663 г., он впервые систематически сопоставляет библейские описания Бехемота с данными о реальных животных. Привлекая ивритскую филологию, географию Ближнего Востока, сведения о среде обитания, телосложении и повадках, Бохарт приходит к выводу, что наиболее подходящим соответствием является гиппопотам. Он не первым высказал подобное предположение, но именно у него это отождествление приобрело форму аргументированной и влиятельной научной позиции.
После середины XVII века это понимание быстро распространяется. В конце XVII — начале XVIII века оно входит в европейские энциклопедии и комментарии, а во второй половине XVIII века закрепляется в зоологической номенклатуре новых европейских языков. В русском языке именно в этот период «бегемот» окончательно утверждается как название гиппопотама, тогда как его библейское и символическое происхождение отступает в область филологии и истории толкований.
Таким образом, тождество Бехемота и гиппопотама не принадлежит ни эпохе Танаха, ни античности, ни средневековью. Это продукт раннемодерной христианской учености XVII века, стремившейся согласовать Писание с наблюдаемой природой. История этого слова показывает, как образ, созданный для богословского и поэтического осмысления мира, со временем был переосмыслен и превращён в строгое зоологическое понятие.