Самым экстравагантным памятником коммунистическому сельскому хозяйству была не плотина, не тракторный завод и не бескрайние поля зерна. Это была корова, охраняемая как государственная тайна. Фидель Кастро хотел, чтобы молоко стало доказательством того, что Кубинская революция способна победить климат, дефицит и даже саму биологию. Местные зебу выдерживали тропическую жару, но давали мало молока; импортированные голштинские коровы давали больше, но с трудом приспосабливались к кубинским условиям. Решением стала масштабная программа искусственного осеменения и скрещивания, лично осуществляемая Кастро, с целью создания животного, сочетающего в себе выносливость зебу и продуктивность голштинской породы. Сельское хозяйство перестало быть просто сельским хозяйством. Оно стало театром, на котором от социализма ожидалось чудо.
Это чудо, казалось, явилось на острове Хувентуд в виде Убре Бланки — «Белого вымени» — помеси голштинской и зебу коров, родившейся примерно в 1972 году. Летом 1981 года кубинские газеты начали следить за ростом её удоя, словно освещая военную кампанию. Каждый литр имел идеологический вес. В январе 1982 года она достигла почти 110 литров за один день, а позже завершила лактацию, превысившую 24 000 литров, — достижения, признанные мировыми рекордами. Триумф был неотразим: кубинская корова превзошла знаменитый результат своей американской соперницы. Кастро публично хвалил её, и Убре Бланка перестала быть животным в обычном смысле этого слова. Она стала спором на четырёх ногах, живым доказательством того, что революционное планирование может обеспечить изобилие в стране, которая всё ещё пытается сделать изобилие обыденным явлением.
Но ни одна обычная кубинская корова не жила так, как она. Убре Бланка получала исключительный корм, постоянное ветеринарное наблюдение и тщательно контролируемое доение. В отчётах описывается защищённая ферма, ограниченный доступ, кондиционированное помещение и музыка, призванная её успокаивать. Её продуктивность измерялась, объявлялась и превращалась в национальное зрелище. Режим оказывал огромное символическое давление на одну организацию, потому что более масштабную мечту было гораздо труднее воплотить в жизнь. Её потомство так и не создало стада равных чемпионов. Одно животное могло побить рекорд; Она не смогла в одиночку исправить противоречия кубинского молочного животноводства. Пропагандистская машина нашла своё идеальное творение: достаточно необычное, чтобы вызывать гордость, и достаточно изолированное, чтобы скрывать неудачи.
В 1985 году, в возрасте около 13 лет, Убре Бланка была усыплена. Газета Коммунистической партии «Гранма» объявила о смерти коровы как о кончине национальной фигуры и сообщила, что её тело будет сохранено для экспозиции. Таксидермисты превратили её в постоянный экспонат в Национальном центре здоровья животных Кубы, а позже в Нуэва-Жироне установили мраморную статую в её честь. Даже смерть не освободила её от политической службы. Ткань была спасена, и годы спустя кубинские учёные исследовали возможность клонирования потерянной чемпионки. Революция, которой не удалось воспроизвести её достижения, теперь мечтала создать её возвращение.
Рекорды Убре Бланки были реальны; наука, труд и забота, стоящие за ними, были реальны. Что делало эту историю гротескной, так это бремя, возложенное на неё. Для того чтобы носить на себе престиж всей экономической системы, требовалась единственная исключительная корова, а её забальзамированное тело стало реликвией обещания, которое страна не могла приумножить. Кастро хотел коммунистическую суперкорову, которая доказала бы, что саму историю можно выводить по плану. Он получил одну великолепную аномалию, а затем окружил её заголовками, охраной, стеклом и мрамором. Молоко было выпито давным-давно. Осталось лишь чучело чуда — забальзамированное, потому что мечта, которую оно представляло, уже умерла.
