То, что я хотел уместить в короткий пост, за неделю выросло в главу для книги. Пришлось изрядно покопаться в исторических материалах, и чем глубже я закапывался, тем яснее становилась картина.
Подлинная история слишком часто превращается в предвыборную пропаганду. Проще повесить ярлык, чем разбираться в истинных причинах событий. В лозунгах нет места человеку.
Мне больно смотреть, как люди бросаются партийными клише вместо того, чтобы увидеть за ними живую историю и живую боль. Многие, особенно в русскоязычной среде, не понимают проблем и мотивов восточных евреев. Не понимают, что такое ШАС, откуда она взялась и почему стала именно такой. Я попытался рассказать о людях, а не нарисовать карикатуру для насмешек и ненависти.
Делюсь результатом. Надеюсь, вам будет так же интересно, как было мне.
Глава 1. Корона и пепел. Рождение мифа
1. Исход, которого никто не планировал
В конце 1940-х и в 1950-е годы в только что созданное Государство Израиль хлынул поток людей, которого никто по-настоящему не ждал. Евреи Марокко, Йемена, Ирака, Ливии, Туниса — целые общины, существовавшие веками, снимались с мест и отправлялись в неизвестность. Их не надо было агитировать. Их надо было спасать.
В Ираке после создания Израиля евреев увольняли с госслужбы, бойкотировали их бизнесы, арестовывали по подозрению в шпионаже. В Йемене после раздела Палестины начались погромы. В Ливии и Марокко толпа врывалась в еврейские кварталы. Люди бежали, бросая дома, имущество, могилы предков.
Израиль прислал самолеты. Операции «Ковер-самолет» и «Эзра и Нехемия» перебрасывали десятки тысяч человек за считанные месяцы. Это была не плановая алия сионистов-идеалистов, которые годами готовились к переезду, учили иврит и копили деньги. Это было бегство. Люди приезжали в том, в чем стояли, часто без документов, без профессий, без понимания, куда они попали.
Среди восточных евреев были и религиозные сионисты — те, кто видел в возвращении в Сион руку Провидения, а не бунт. Но в традиционных общинах Марокко, Йемена и Ирака они оставались меньшинством. Для огромной части восточного еврейства сионизм — светский, европейский, торопящий Избавление — был не просто чужой идеологией. Он был хилуль ха-Шем, осквернением Имени Всевышнего.
Веками раввины учили: евреи ушли в изгнание по воле Б-га и вернутся только с приходом Машиаха. Талмуд говорит о трёх клятвах, взятых Б-гом с народа Израиля: не восходить на Стену силой, не бунтовать против народов и не торопить Избавление. Светский сионизм нарушал все три разом. Строить еврейское государство человеческими руками, под красным флагом социалистов, без Торы и заповедей — значит бунтовать против Небес. Спасаясь от физической смерти, люди попадали в мир, который, по их же вере, был духовной катастрофой.
2. Маабарот и плавильный котел
Их встретила страна, которая сама еще не оправилась от Войны за независимость. Страна, где не хватало жилья, еды, работы. Страна, которая жила в кольце врагов и считала каждую лиру.
Чтобы понять масштаб происходившего, нужны цифры. На момент провозглашения независимости в мае 1948 года в Израиле жило около 650 000 евреев и 150 000 нееврейского населения. За первые три с половиной года, к концу 1951-го, в страну прибыло более 687 000 новых репатриантов. Население увеличилось более чем в два раза всего за несколько лет. Это равносильно тому, как если бы в современные Соединенные Штаты за три года приехало 350 миллионов человек, или в Германию — 85 миллионов. И это была не плановая миграция, а цунами: люди прибывали быстрее, чем государство успевало ставить палатки.
У молодой страны, только что вышедшей из войны за независимость, не было ни денег, ни стройматериалов, ни еды в достатке. Правительство ввело режим жесткой экономии: продукты, одежда, мыло выдавались по талонам, потому что ресурсов на всех физически не хватало. Людей селили во временные лагеря — маабарот, где часто не было ни электричества, ни канализации. Рабочих мест не было тоже: большинство прибывших не знали иврита и не имели профессий, востребованных в аграрно-индустриальной экономике.
И вот в этих условиях руководство страны сознательно не закрывало границы. Действовал закон о немедленном приеме всех евреев мира. Бен-Гурион и его соратники понимали, что обрекают и новых репатриантов, и старожилов на годы лишений, но альтернативой было оставить евреев в арабских странах на верную смерть. В течение нескольких лет было вывезено:
Марокко (с 1951 по 1971) — 275 тысяч человек;
Ирак — 130 тысяч;
Йемен — 51 тысяча;
Тунис — 45 тысяч;
Египет — 30 тысяч.
Позже, в течение десятилетий, особенно после Исламской революции 1979 года, к ним добавились десятки тысяч евреев из Ирана. Сотни тысяч людей, говоривших на разных языках, живших в разных укладах, от горных деревушек Атласа до багдадских базаров, все они вливались в страну, чье население в 1948 году было меньше, чем население одного современного Тель-Авива.
Государство действовало по логике военного времени: сначала принять, потом рассовать по городам развития, а дальше — «плавильный котел». Это была не злая воля, а парадигма эпохи. Отцы-основатели Израиля, светские социалисты верили, что строят «нового еврея».
Они сами прошли через это. Бен-Гурион, Шарет, Эшколь — это поколение, которое подростками покинуло черту оседлости, спасаясь от погромов. Они приехали в Палестину, когда здесь были малярийные болота и враждебные бедуины, а не города и заводы. Они жили в палатках, голодали, умирали от желтой лихорадки. Они создавали кибуцы на земле, которая не давала плодов, и армию из людей, которые никогда не держали оружия. Каждый второй из их товарищей не дожил до 1948 года. Их дети гибли в Войне за независимость, которую они выиграли.
И теперь, после всего этого, они смотрели на новых репатриантов и видели не «другую культуру», а спасенных братьев, которых нужно научить выживать. Они искренне верили, то, что сработало для них — отказ от галута, светскость, физический труд, иврит, сработает для всех.
Им не было дела до того, что у этих людей — другая история, другая культура, другой уклад. Людей, которые веками жили в патриархальной, общинной, глубоко религиозной культуре, швырнули в мир, где все это считалось мусором.
3. Обезглавленная цивилизация
Однако, была трагедия, которая усугубила культурный шок и превратила его в настоящую катастрофу. Сефардская цивилизация прибыла в Израиль обезглавленной.
У восточного еврейства была своя элита — древняя, образованная, изощренная. Раввинские династии, возводившие свою родословную к царю Давиду. Финансисты, служившие султанам и королям. Интеллектуалы, читавшие Аристотеля в арабском переводе и писавшие комментарии к Маймониду. Именно эти люди веками вели общины, договаривались с властями, сохраняли традицию. Но в Израиль они, в массе своей, не поехали.
Когда в конце 40-х и в 50-е годы перед евреями Марокко, Ирака, Египта встал выбор, элита сделала свой расчет. У нее были деньги, связи, образование. Она могла выбирать. И она выбрала не палатки маабарот, а Париж, Лондон, Нью-Йорк, Монреаль.
Кто уехал?
Семья Сассун — легендарная династия багдадских евреев, которых называли «Ротшильдами Востока». Их банкирские дома стояли в Бомбее, Шанхае, Лондоне. Когда пришло время покидать Восток, они отправились в Европу и Америку, а не в Израиль.
Другая ветвь багдадской элиты — семья Кадури — осела в Гонконге и Лондоне.
Марокканская элита — врачи, адвокаты, университетские профессора, говорившие на французском, массово выбирала Париж, Лион, Монреаль. Там они могли продолжать карьеру, там их дети могли учиться в Сорбонне, там не было палаток и карточной системы.
Большинство приехавших в Израиль восточных евреев составляли жители деревень и маленьких городков — крестьяне, мелкие торговцы, ремесленники. Они жили в патриархальном укладе, говорили на арабском или берберском, часто не умели читать и писать и на родном языке. Их иудаизм был устным, пропитанным местными поверьями, а не книжной ученостью. Это была не та сефардская аристократия, которая вела диспуты с Маймонидом в руках. Это было простое, глубоко верующее, но совершенно не готовое к модернизации большинство. В то время как их собственная элита устраивалась в парижских квартирах, эти люди выгружались в пыльные лагеря, не понимая, кто их встречает, на каком языке с ними говорят? и почему их вера здесь ничего не значит.
Кто все-таки поехал в Израиль из элиты? Единицы — либо те, кто не успел уехать на запад.
Знаменитый каббалист Ицхак Кадури, родившийся в Багдаде, жил в Иерусалиме с 1923 года — он приехал задолго до описываемых событий и долгие годы оставался в безвестности, переплетая книги, прежде чем стать легендой. Баба Сали — рав Исраэль Абу-Хацира, потомок великой марокканской династии чудотворцев — приехал, но, столкнувшись с пренебрежением ашкеназского раввината, уехал обратно в Марокко, а позже вернулся и осел в Нетивоте, став народным святым, а не системным лидером. Рав Шалом Мешуаш из Мекнеса стал главным сефардским раввином Иерусалима — но это был пост внутри сегрегированной системы, где он управлял «своими».
Но это были исключения. Те, кто мог бы говорить с правительством на равных, уехали. Те, кто остался, не имели ни языка, ни связей, ни понимания, как работает израильская бюрократия.
Те же, кто все же поехал и попытался сохранить свой статус, столкнулись с системой, которая планомерно уничтожала их авторитет. Раввинов лишали сана, их дипломы аннулировали. Общинные структуры, в которых они веками были лидерами, государство разрушало сознательно: людей расселяли по разным городам развития, перемешивали, не давали селиться вместе с прежними раввинами и старейшинами. Элиту насильно растворили, деквалифицировали, превратили в «никого».
В результате, масса — простые, глубоко верующие, но зачастую неграмотные в европейском понимании люди — осталась без голоса. Без тех, кто мог бы перевести их боль на язык, понятный ашкеназским чиновникам. Без адвокатов, дипломатов, переговорщиков. Они были, как стадо без пастуха, и государство относилось к ним соответственно.
Сефардская цивилизация не была «отсталой». Это была цивилизация, у которой отрубили голову, а тело бросили в плавильный котел и удивлялись, почему оно не может само собой управлять.
4. Бунт безъязыких: «Черные пантеры» и неудавшийся диалог с Голдой
К началу 1970-х годов дети маабарот выросли. Они уже говорили на иврите, они прошли через израильские школы и армию. Но они по-прежнему жили в трущобах. Они по-прежнему были гражданами второго сорта. И они больше не хотели молчать.
В 1971 году в иерусалимском квартале Мусрара — районе бедноты, заселенном выходцами из Марокко — вспыхнул бунт. Молодые люди создали движение и назвали его «Черные пантеры» — осознанно взяв имя афроамериканских радикалов, чтобы шокировать истеблишмент. Их лидерами стали Чарли Битон, Реувен Абарджиль и другие — молодые, злые, отчаянные.
Их требования были конкретны и социальны: снос трущоб и строительство нормального жилья; бесплатное среднее образование для всех; равный доступ в университеты; прекращение дискриминации при приеме на работу. Никакой религии, никакой мистики — только социальная справедливость. Они кричали: «Мы такие же израильтяне, как вы. Дайте нам то, что вы дали другим».
Их методы были шоковой терапией. Несанкционированные митинги, стычки с полицией, бутылки с зажигательной смесью. Чарли Битон ударил полицейского и стал первым израильским «узником совести». Это была не банда, это был крик боли, облеченный в форму уличного протеста.
Но диалога не получилось. Встреча с премьер-министром Голдой Меир стала символом пропасти между истеблишментом и восточными евреями. Голда выслушала их и произнесла фразу, которая навсегда осталась в истории: «Они нехорошие люди».
Она увидела перед собой не граждан, требующих справедливости, а хулиганов, угрожающих порядку.
Пресса с радостью это подхватила, и за Голдой надолго, а то и по сей день, закрепился стереотип надменной ашкеназки, не понимающей боли простых сефардов.
Реакция Голды, при всей ее внешней жесткости, была совершенно обоснованна, и это нужно понять, чтобы не впасть в однобокий пафос. Голда Меир была человеком, прошедшим ужасы XX века. Она помнила погромы в Киеве, она строила государство из песка и болот, она теряла солдат в войнах, где враги обещали сбросить евреев в море. И теперь, в 1971 году, внутри этого самого государства, спасенного такой ценой, молодые еврейские парни, которых она же помогла привезти, которым дали кров, гражданство, будущее — устраивают уличные беспорядки, бьют полицейских и кричат, что они «черные», а она «белая угнетательница». Для нее это было не просто оскорблением, это было предательством самой идеи еврейского государства.
Она видела перед собой не безработных идеалистов, а разгоряченную толпу, в которой многие были пьяны или обдолбаны, как это часто бывает в уличных протестах, перерастающих в насилие. Она знала, что Израиль окружен врагами, что каждая стычка с полицией — это кадры для арабской пропаганды. И она, прошедшая через ад XX века, просто не могла воспринимать этих молодых людей иначе, чем как угрозу порядку, который ей достался такой кровью.
В ее логике не было расизма, была жесткая, военная логика выживания. «Мы вас спасли. Мы дали вам страну. А вы бьете полицейских и называете себя „черными пантерами“?» Она не услышала их боли не потому, что была злой, а потому, что ее собственная боль была другой, и эти два языка страдания не пересекались.
В этой глухоте был скрыт еще один парадокс, который истеблишмент боялся озвучить вслух. Выходцы из Азии и Африки не были «угнетаемым меньшинством» в американском смысле слова. Благодаря высокой рождаемости и массовости исхода они очень быстро становились большинством еврейского населения Израиля. Голда и ее соратники смотрели на бунтующих молодых людей и с ужасом осознавали: «Они не просят место за столом. Они требуют передела власти у нас, у тех, кто скоро сам станет политическим меньшинством». Признать это означало поставить под сомнение не только социалистическую меритократию, но и саму демографическую легитимность старой элиты.
Судьба движения оказалась горькой. К середине 70-х «Черные пантеры» сошли на нет. Они попытались пойти на выборы и провалились. Начались расколы. Чарли Битон позже примкнул к коммунистам и даже стал депутатом Кнессета, но уже как часть истеблишмента. Другие лидеры ушли кто в муниципальную бюрократию, кто в криминальные структуры.
Но его поражение стало важнейшим уроком. Оно «доказало» восточным евреям: светский левый истеблишмент вас не услышит. Вы можете кричать, жечь, требовать, но вас назовут «нехорошими людьми» и выбросят на обочину. Эту обиду запомнили.
5. Унижение на духовном уровне
Параллельно с социальным неравенством зрела рана, которая болела сильнее, чем бытовая неустроенность. Эта рана находилась не в бараках маабарот, а в синагогах и йешивах.
В Израиле духовным монополистом с самого начала стал ашкеназский ультраортодоксальный раввинат. Бен-Гурион, светский социалист, заключил с ним сделку еще в 1947 году. Крошечная группа ашкеназских харедим получала контроль над религиозной жизнью страны — над браками, разводами, гиюром, кашрутом, образованием. Взамен они соглашались не выступать против создания государства.
Светскому истеблишменту было удобно, он отдал религию «профессионалам» и занимался строительством нации. Но для восточных евреев это обернулось катастрофой. Они попали в страну, где «правильный иудаизм» был ашкеназским. Их раввины, даже величайшие знатоки Торы, не признавались. Их дипломы аннулировались. Их обычаи объявлялись неканоничными.
Рав Овадья Йосеф, будущий основатель ШАС, сам прошел через это унижение. Галахический гений, автор десятков томов респонсов, он десятилетиями оставался на периферии. Ашкеназские раввины признавали его ученость на словах, но не допускали до реальной власти. Его постановления не считались обязательными.
И так было со всеми. Сефардский раввин, приехавший из Марокко, мог устроиться на работу только уборщиком. Его сына не брали в престижную йешиву. Его внуку говорили: «Твой дед молился неправильно». Это было не просто социальное неравенство. Это было духовное отвержение, нанесенное не чужими, а теми, кто должен был быть братьями по вере.
6. Медленная абсорбция: успех, который не заметили
История, однако, не стояла на месте. Плавильный котел, при всей его жестокости, начал давать плоды. К 70-м и 80-м годам выросло новое поколение восточных евреев. Они говорили на иврите без акцента. Они служили в армии. Они поступали в университеты. Они голосовали на выборах, и в 1977 году именно сефардские голоса привели Менахема Бегина и «Ликуд» к власти, свергнув гегемонию социалистов.
Появился сефардский средний класс. Появились сефардские офицеры, журналисты, профессора, политики. Давид Леви, выходец из марокканской семьи, стал министром иностранных дел. Но успех этот был неполным и обманчивым. Разрыв в доходах, в доступе к элитным профессиям, в представительстве в судах и академии сохранялся. Жилье в городах развития оставалось дешевым и непрестижным, университетские дипломы давались восточным евреям с большим трудом, чем их ашкеназским сверстникам. Интеграция шла, но пропасть не исчезала она лишь меняла очертания. Казалось, плавильный котел работает — медленно, со скрипом, но работает. Еще поколение-два, и этнические различия сотрутся в общем израильском тигле.
Но именно в этот момент появилась ШАС.
7. Зачем нужна ШАС, если все налаживается?
ШАС возникла не как реакция на продолжающееся угнетение. Она возникла как реакция на успех интеграции, который угрожал уничтожить религиозно-этническую идентичность, и одновременно как ответ на то неравенство, которое интеграция так и не устранила. Это был двойной удар: светское государство предлагало равенство, но не давало его до конца, а та цена, которую оно требовало — отказ от традиции, — казалась непомерной.
Те, кто интегрировался через армию, университет, работу, теряли связь с общиной. Их дети становились «просто израильтянами», без сефардской специфики. Их вера размывалась светским окружением. Их традиция забывалась.
ШАС сказала: «Стойте. Это ловушка. Они предлагают вам равенство в общем доме, но этот дом построен без Б-га. Вы становитесь частью их проекта, а ваша душа остается пустой. Вернитесь. У вас есть своя корона. У вас есть свои мудрецы. У вас есть своя Тора. Не растворяйтесь в них — стройте свое».
И это был поворотный момент. ШАС не боролась за равенство. Она боролась за отдельность. Точнее, за отдельность, которая в перспективе должна была стать гегемонией: не «дайте нам место за общим столом», а «наш стол и есть главный».
8. Две обиды, которые не забывают
К началу 80-х у сефардов-ортодоксов было два главных источника гнева, и оба они были направлены не против светского государства, а против ашкеназской религиозной монополии.
Первый — политический. Партия «Агудат Исраэль» десятилетиями использовала голоса сефардских избирателей, но не давала им ни мест в списках, ни должностей, ни ресурсов. Сефарды были электоральным мясом, а не партнерами.
Второй — религиозный. Ашкеназский раввинат продолжал относиться к восточной традиции как к неполноценной. Сефардский раввин не мог устроиться в ашкеназскую йешиву. Сефардского ребенка не брали в хорошую религиозную школу. Сефардская каббала считалась суеверием. Это была мина, которая ждала своего часа.
9. Бунт в городском совете
Час пробил в 1983 году. В Иерусалиме проходили выборы в городской совет. «Агудат Исраэль» в очередной раз отказалась дать проходное место своему сефардскому партнеру по блоку. Это был рутинный жест, но на этот раз ответом был не покорный кивок.
За кулисами этого бунта стояла фигура, без которой отделение могло не состояться, рав Элазар Менахем Шах, глава литовского направления ультраортодоксов. Ашкеназ, но смертельный враг хасидской «Агудат Исраэль», он дал сефардским активистам свое благословение и институциональный ресурс. Его поддержка превратила местный демарш в общеизраильский проект.
Группа активистов во главе с Арье Дери — молодым, харизматичным, политически одаренным выходцем из Марокко — и раввином Ицхаком Перецом вышла из блока прямо перед выборами. Они пошли отдельным списком. И выиграли, отобрав мандаты у «Агуды».
Это был шок для всех. Оказалось, что сефардский электорат — это не чья-то вотчина. Это сила. Нужен только лидер и знамя.
10. Рав Овадья и рождение мифа
Лидером стал рав Овадья Йосеф. Дери и его соратники пришли к нему и предложили создать Совет мудрецов Торы сефардского толка — институт, который будет стоять над политиками. Рав Овадья станет живым символом, духовным вождем, голосом Торы для своего народа.
В 1984 году, накануне выборов в Кнессет, была основана партия ШАС «Шомрей Сефарад» (Хранители Сефарда). Название также перекликалось со словом «шас» сокращением от «Шиша Сидрей Мишна», шести разделов Мишны, что намекало на глубокую ученость.
И тогда же родился лозунг: «Лехазир атара ле-йошна» — «Вернуть короне былое величие».
Это была идеологическая бомба. Лозунг не жаловался на дискриминацию. Он не требовал равенства. Он заявлял о превосходстве. Он говорил восточному еврею: ты не бедняк из маабары. Ты — наследник Маймонида. Твои предки сидели на тронах, когда предки твоих обидчиков ютились в гетто Восточной Европы. У тебя украли корону. Пришло время вернуть ее.
В этом был глубокий цинизм и одновременно правда. Массовая алия 50-х не состояла из университетских интеллектуалов, читавших Аристотеля в оригинале. Это были потомки крестьян, ремесленников и мелких торговцев — простые люди, далекие от книжной учености, которую олицетворял Рамбам. Но правда была и в том, что они действительно были носителями тех же молитв, тех же пиютим, того же почитания мудрецов, что и великие предки. Они были наследниками традиции Маймонида не по крови придворных философов, а по духовной преемственности, которая связывала их с Кордовой и Фесом через века. Им придумали красивый миф о потерянном величии. Миф работал. Он лечил. Он давал достоинство, которого не могло дать светское государство.
11. Машина лояльности: сады, йешивы и пособия
Сеть «Эль а-Мааян» стала главным инструментом. Бесплатные детские сады, школы, продленки. Горячие обеды. Забота о детях с утра до вечера. Для бедной многодетной семьи из города развития это было спасением. Ребенок был накормлен, одет, присмотрен, и все это с портретом рава Овадьи на стене, с утренней молитвой в сефардском стиле.
Параллельно росла сеть йешив. Учеба в йешиве становилась образом жизни, субсидируемым государством. Партия выбивала пособия на многодетность, стипендии, освобождение от армии. Возникала замкнутая экосистема: больше детей — больше пособий. Больше йешив — больше бюджета. Дольше учеба — сильнее зависимость от партии.
Это был социальный лифт вниз — в бедность, но бедность гордую, идеологизированную. Не «мы бедны, потому что нас дискриминируют», а «мы бедны, потому что мы жертвуем всем ради Торы».
Но подлинная гениальность Дери заключалась не в создании сети школ и йешив — этим занимались многие. Он нашел лазейку, которая превратила израильскую демократию в инструмент обслуживания своей общины. Парламентская система, построенная на коалиционных торгах, давала маленьким партиям непропорционально большое влияние. Дери это понял раньше других. ШАС не пыталась стать правящей партией — она становилась «маятником», без которого ни левые, ни правые не могли сформировать правительство. И каждый раз, когда ее голоса требовались для создания коалиции, она выставляла счет.
Счет был не идеологическим — идеология ШАС была гибкой до цинизма. Счет был бюджетным: финансирование йешив, пособия на многодетность, контроль над министерствами, зарплаты для активистов. И что самое важное, все это было абсолютно законно. Никаких переворотов, никакого насилия. Просто мастерское использование правил игры, придуманных светскими сионистами для своей демократии, которую они считали неуязвимой.
Дери понял: государство не обязательно разрушать. Его можно использовать. Его можно доить. Можно брать из общего котла ресурсы и направлять их в свою общину, и это будет называться «коалиционными соглашениями», «бюджетным перераспределением», «социальной политикой». Он превратил парламентскую демократию в легальный механизм перекачки средств из карманов светских налогоплательщиков в карманы своей общины, и ни один закон не был нарушен.
Это был не бунт против системы. Это был захват системы изнутри, без единого выстрела.
12. 1990-е: захват ключей и перенос травмы
К началу 90-х ШАС уже держала в руках Министерство внутренних дел — его с 1988 года возглавлял Арье Дери. Это был первый ключ: МВД решало, кого впустить и как записать. Чуть позже партия получила контроль и над Министерством абсорбции, но это случилось не в пик Большой алии, а во второй половине 90-х, в правительстве Нетаньяху. Тем не менее, уже с самого начала 90-х именно чиновники ШАС в МВД и структурах раввината стали главным барьером на пути русскоязычных репатриантов.
Главный раввинат Израиля — верховный орган, определяющий, кто еврей, кто может вступить в брак, кто может быть похоронен по еврейскому обряду, оказался полностью под контролем ШАС. Сефардский главный раввин был от ШАС, его аппарат был укомплектован людьми партии, отделы гиюра, кашрута, религиозных судов действовали в логике, продиктованной равом Овадьей. Тот самый ашкеназский раввинат, который десятилетиями унижал восточную традицию, теперь вынужден был делить власть с теми, кого он когда-то третировал как «второй сорт». А в вопросах, касавшихся сефардской паствы, ашкеназы и вовсе потеряли право голоса.
Это был исторический реванш. Институт, созданный когда-то под ашкеназскую монополию, теперь принадлежал ШАС. И именно через него партия встретила русскую алию 90-х.
