Мое предыдущее послание о выходе из Европы и переоценке ее ценностей и идеалов вызвало немало споров, отчасти потому что самая идея была выражена несколько абстрактно. Чтобы прояснить, я напишу пару постов о том, в чем конкретно состоит современная европейская постхристианская и постлиберальная идея и мораль, и как это конфликтует с возрождающемся в Израиле иудаизмом, освобожденным от европейского культурного доминирования.
Вокизм как постхристианская политическая религия: индивидуализм, искупление и эсхатология
Вокизм обычно описывают как современную леволиберальную идеологию, связанную с защитой меньшинств, борьбой против дискриминации, расизма, сексизма, колониализма, трансфобии и других форм угнетения. Но такое описание слишком поверхностно. Оно фиксирует политический словарь движения, но не объясняет его внутреннюю религиозную энергию, его нетерпимость, его склонность к исповеди, суду, отлучению, искуплению, эсхатологическому ожиданию нового мира и моральной войне против еретиков.
Глубже вокизм можно понять как постхристианскую политическую религию. Он отвергает христианскую метафизику, Бога, церковь, традиционную антропологию и христианскую мораль в их явной форме, но продолжает жить за счет христианских структур: греха, покаяния, искупления, избранной общины, суда над миром, достоинства жертвы и ожидания преображенного будущего.
Это не значит, что вокизм “просто христианство без Бога”. Он радикально отличается от христианства. Но его формы, интонации и моральные инстинкты во многом выросли именно из христианской почвы. Поэтому он не столько антихристианский, сколько постхристианский: он восстает против христианства, одновременно наследуя его центральные схемы.
Первая связь — христианская идея бесконечной ценности личности.
Античный человек чаще мыслился через род, город, статус, космос, порядок, место в иерархии. Конечно, античность знала достоинство, доблесть, разум, гражданство, право, философское самопознание. Но христианство совершило иной переворот: оно поставило в центр внутреннего человека, душу, личное отношение к Богу. Последний раб, нищий, больной, изгнанник, презираемый миром грешник может оказаться духовно выше царя, героя или мудреца.
Это создало одну из главных предпосылок западного индивидуализма: человек ценен не потому, что он занимает высокое место в социальной иерархии, не потому, что он полезен полису, не потому, что он силен, благороден или рационален, а потому что в нем есть абсолютная внутренняя ценность. Человек стоит перед Богом как уникальная душа.
Но в секулярной современности Бог исчезает, а ценность индивида остается. Достоинство личности больше не укоренено в Боге, а становится самодостаточным. В результате появляется новая формула: моя внутренняя идентичность сама является источником истины. Не Бог знает, кто я на самом деле; я сам это знаю. Не природа, не община, не традиция, не семья, не пол, не тело, не закон определяют меня окончательно; я сам определяю себя.
Здесь начинается переход от классического индивидуализма к позднему, радикальному индивидуализму.
Классический либерализм говорил: индивид имеет право на свободу совести, слова, собственности, частной жизни, религии, политического участия. Он должен быть защищен от произвола власти, церкви, сословия, толпы. Но этот индивид все еще существовал внутри общей реальности: природы, тела, языка, биологии, закона, гражданского общества. Он требовал, чтобы его оставили в покое, чтобы его права не нарушались, чтобы ему позволили жить согласно совести.
Поздний индивидуализм делает следующий шаг. Он говорит уже не только: “Не вмешивайтесь в мою жизнь”, а: “Признайте мое самоописание как истину”. Свобода превращается из права на невмешательство в право на признание. Общество должно не просто терпеть меня, а подтвердить мою идентичность, включить ее в язык, право, образование, медицину, бюрократию, культуру и моральный кодекс.
Именно поэтому трансгендерная тема является не частной деталью вокизма, а почти предельным выражением его антропологии. Здесь внутреннее самоощущение получает приоритет над телом, биологическим полом, традицией и общественным консенсусом. Человек утверждает право самому определять не только свои взгляды или образ жизни, но и свой пол. А общество должно признать это самоопределение не как личное переживание, а как нормативную реальность.
В христианстве уже была идея, что внутренний человек глубже внешнего. Сердце важнее статуса. Помысел важнее внешнего соблюдения. Душа важнее социальной роли. Но в христианстве внутреннее Я не было суверенным источником истины. Оно стояло перед Богом, могло ошибаться, грешить, обманывать себя и нуждалось в исцелении.
В постхристианской версии Бог исчезает, а внутреннее Я занимает почти сакральное место. Внутреннее чувство становится неприкосновенным. Несогласие с ним воспринимается не как спор о понятиях, биологии, праве или языке, а как святотатство против личности. Отсюда необычайная острота конфликтов вокруг местоимений, гендерной идентичности, трансгендерного участия в женском спорте, школьного образования, медицинских переходов и права родителей знать, что происходит с ребенком.
Это уже не просто либеральная терпимость. Либерализм мог бы сказать: человек волен жить как хочет, пока не нарушает прав других. Вокистская логика требует большего: другие обязаны подтвердить его самоопределение. Отказ признать становится не несогласием, а насилием.
Здесь появляется вторая важная линия — христианская привилегия жертвы.
Христианство радикально изменило моральный статус слабого. В дохристианском героическом мире величие чаще связывалось с силой, славой, победой, благородством, красотой, мужеством, гражданской доблестью. Христианство ставит в центр бедных, больных, гонимых, плачущих, униженных, сирот, вдов, грешников, отверженных. Христос сам предстает как невинная жертва, осужденная властью, законом, толпой и империей.
Это переворачивает моральную оптику. Слабый уже не просто низший. Страдающий может быть носителем высшей истины. Жертва может оказаться ближе к Богу, чем судья, священник, правитель или победитель.
Вокизм наследует эту структуру, но переводит ее на язык групповой идентичности. Моральный авторитет получает не святой, не мученик за веру и не смиренный праведник, а представитель угнетенной группы. Жертва не просто нуждается в защите; она получает особый эпистемический и моральный статус. Она “лучше знает”, потому что страдала. Ее опыт считается более подлинным, чем отвлеченный аргумент оппонента.
Это секулярная версия христианского мотива “последние станут первыми”. Только вместо Царства Божьего — инклюзивное общество. Вместо святости — политическая чувствительность. Вместо греха — угнетение. Вместо покаяния — признание привилегии. Вместо мученика — представитель маргинализированной идентичности.
Но отличие принципиально. В христианстве страдание само по себе не делает человека безгрешным. Жертва тоже нуждается в покаянии. Бедный может быть грешником, богатый может спастись, угнетенный может быть жестоким, сильный может быть святым. В вокистской логике это равновесие часто нарушается: статус жертвы начинает давать моральное преимущество почти автоматически. А принадлежность к привилегированной группе, наоборот, создает презумпцию вины.
Отсюда третья связь — идея первородного или структурного греха.
В христианстве человек рождается не просто как отдельный индивид, который иногда совершает плохие поступки. Он рождается внутри падшего мира. Он причастен поврежденному состоянию бытия. Грех не сводится к списку индивидуальных действий; это состояние человеческой природы и мира после падения.
Вокизм создает секулярный аналог этой схемы. Человек может быть виновен не потому, что лично совершил насилие, дискриминацию или несправедливость, а потому что он принадлежит к системе привилегий. Белый, мужчина, гетеросексуал, цисгендерный человек, представитель западной культуры, носитель “нормативной” идентичности может считаться соучастником угнетения уже по своему положению внутри структуры.
Это не вина поступка, а вина положения. Не “ты сделал зло”, а “ты участвуешь в системе, которая производит зло”. Не “ты лично расист”, а “ты воспроизводишь расизм”. Не “ты лично ненавидишь женщин”, а “ты участник патриархата”. Не “ты лично совершил колониальное преступление”, а “ты наследник колониальной власти”. Не “ты лично напал на трансгендерного человека”, а “твое несогласие с его самоописанием воспроизводит трансфобное насилие”.
Здесь сходство с христианством очевидно: вина становится глубже конкретного поступка. Но различие тоже очевидно: христианство предлагает выход через благодать, покаяние, прощение и преображение. В вокистской схеме отпущение греха часто не завершается. Привилегированный должен бесконечно признавать свою привилегию, проверять язык, очищать сознание, демонстрировать союзничество, участвовать в ритуалах публичной лояльности.
Это напоминает религию без полноценного прощения. Грех есть, исповедь есть, покаяние есть, ритуалы очищения есть, но спасение постоянно откладывается. Человек должен снова и снова доказывать, что он на правильной стороне.
Здесь возникает четвертая линия — исповедальность.
Христианство придает огромное значение внутреннему состоянию человека. Недостаточно не убить; можно согрешить ненавистью. Недостаточно не прелюбодействовать; можно согрешить взглядом. Недостаточно внешне соблюдать правило; важен помысел сердца. Внутренний мир становится пространством суда.
Современная культура идентичности сохраняет эту исповедальную напряженность, но заменяет богословские категории политико-психологическими. Человек должен искать в себе предубеждения, микроагрессии, неосознанный расизм, сексизм, трансфобию, колониальные установки, привилегированные привычки языка. Грехом становится не только действие, но и взгляд, слово, молчание, ассоциация, шутка, культурная привычка, неверный термин.
В христианстве исповедь совершается перед Богом. В вокизме исповедь совершается перед морально-политическим сообществом. Судьей становится не Бог, а аудитория: университет, редакция, корпорация, активистская группа, социальная сеть, профессиональная среда. Ошибка превращается в ересь. Извинение — в публичное покаяние. Отказ покаяться — в ожесточение сердца. Отмена — в отлучение.
Но снова есть важное отличие. В христианстве исповедь, по крайней мере в идеале, ведет к прощению. Грешник может быть восстановлен. В культуре отмены покаяние часто не гарантирует прощения. Более того, признание вины может стать новым доказательством вины. Извинение может быть признано недостаточным. Старое высказывание может преследовать человека спустя годы. Никакого окончательного отпущения может не быть.
Поэтому культура отмены похожа не на церковь благодати, а на пуританскую общину без таинства прощения. Она требует исповеди, но не гарантирует милости.
Пятая связь — эсхатология.
Христианство исторично. Оно мыслит мир не как вечное повторение природных циклов, а как драму: творение, падение, избрание, завет, пророки, воплощение, искупление, церковь, суд, конец старого эона, новое небо и новая земля. История имеет моральное направление. Мир не просто существует; он идет к суду и преображению.
Модерные идеологии часто секуляризуют эту схему. Либерализм, социализм, марксизм, прогрессизм и вокизм по-разному наследуют представление, что история движется к освобождению, равенству, справедливости, рациональности или всеобщему признанию. Старый мир грешен, но его можно преодолеть. Будущее должно быть очищенным от прежнего насилия.
Вокизм особенно эсхатологичен в своем отношении к прошлому. Прошлое предстает как царство греха: рабство, патриархат, колониализм, расизм, сексизм, гомофобия, трансфобия, исключение, насилие, господство белых, господство мужчин, господство Запада, господство нормы. Настоящее — момент разоблачения. Будущее — инклюзивное общество, где старые иерархии будут демонтированы.
Поэтому борьба идет не только за конкретные законы. Она идет за язык, память, символы, памятники, канон, образование, музей, кино, университет, медицину, корпоративную этику, детские книги, школьные туалеты, местоимения, лексику, комедию, историю, спорт. Это уже не обычная политика интересов. Это борьба за новый мир.
Здесь вокизм вступает в конфликт с традиционным либерализмом.
Классический либерализм построен на признании разногласия. Люди не договорятся о Боге, благе, природе, морали, смысле жизни, конечной истине. Поэтому нужны процедуры, права, свобода слова, нейтральный закон, компромисс, терпимость, презумпция добросовестности оппонента. Либерализм не требует, чтобы я признавал правоту чужого мировоззрения; он требует, чтобы я признавал право другого иметь это мировоззрение.
Вокизм часто исходит из другой картины. Разногласие не нейтрально. Некоторые взгляды не являются просто мнениями, потому что они воспроизводят угнетение. Нельзя терпеть расизм, сексизм, трансфобию, колониализм, фашизм, ненависть. А поскольку граница этих понятий постоянно расширяется, все больше обычных консервативных, либеральных, религиозных, научных или даже умеренно скептических позиций объявляются не мнениями, а формами насилия.
Либерализм различает слово и насилие. Вокистская логика часто размывает эту границу. Слово может быть насилием. Молчание может быть насилием. Неправильное местоимение может быть насилием. Отсутствие репрезентации может быть насилием. Сомнение в догматах идентичности может быть насилием. Нейтральность может быть насилием.
Когда понятие насилия расширяется до такой степени, компромисс становится морально подозрительным. Нельзя “компромиссно” относиться к насилию. Нельзя давать платформу ненависти. Нельзя дискутировать с фашизмом. Нельзя признавать право угнетателя на воспроизводство угнетения. Следовательно, оппонента нужно не переубеждать, а вытеснять.
Так возникает культура отмены.
Культура отмены — это не просто грубость социальных сетей. Это секулярная форма отлучения. В религиозном обществе еретика изгоняют, потому что он угрожает чистоте веры и спасению общины. В вокистской культуре “опасного” человека изгоняют, потому что он угрожает безопасности уязвимых групп и моральной чистоте пространства. Университет, корпорация, издательство, медиа, профессиональная ассоциация или онлайн-сообщество начинают действовать как квазицерковь: они следят за ортодоксией, требуют покаяния, наказывают ересь, удаляют нечистое.
Здесь уместна связь с идеей Герберта Маркузе о “репрессивной толерантности”. Смысл этой идеи в том, что обычная либеральная терпимость якобы не нейтральна: она фактически помогает господствующим силам, потому что позволяет им сохранять власть через свободу слова, формальное равенство и процедурную нейтральность. Следовательно, настоящая освободительная толерантность должна быть нетерпимой к реакционным, угнетающим или опасным взглядам.
Иными словами, толерантность становится селективной. Терпимость к своим, нетерпимость к чужим. Свобода для освобождающих, подавление для угнетающих. Право на голос для маргинализированных, лишение платформы для носителей “вредных” взглядов.
Это принципиальный разрыв с либерализмом. Либерализм говорит: даже если ты уверен в своей правоте, нельзя уничтожать право оппонента говорить. Вокизм говорит: если речь оппонента воспроизводит насилие, то защита его свободы слова есть соучастие в насилии.
Здесь появляется шестая линия — революционная, а не либеральная модель политики.
Либеральная модель говорит: общество состоит из людей с разными интересами, ценностями, религиями и взглядами. Поэтому нужны процедуры, разделение властей, права меньшинств, свобода слова, суд, компромисс и мирное сосуществование.
Революционная модель говорит: общество разделено на угнетателей и угнетенных. Нейтральные процедуры лишь маскируют власть угнетателей. Закон, язык, наука, семья, школа, университет, медицина, культура, канон, даже понятия “объективность” и “рациональность” могут рассматриваться как инструменты господства. Значит, их надо не просто реформировать, а демонтировать.
Если принять такую модель, компромисс превращается в предательство. Нельзя договариваться с системным злом. Его нужно разоблачить, обезвредить, лишить платформы, переписать, деконструировать, заменить. Отсюда абсолютизм. Отсюда нетерпимость. Отсюда ставка на принуждение вместо убеждения.
Это не обязательно всегда физическое насилие. Чаще речь идет о морально-институциональном насилии: увольнение, травля, отмена, лишение статуса, исключение из профессии, публичное клеймо, принудительное обучение, цензура, модерация, давление на работодателей, запрет на выступления, репутационное уничтожение. Но в радикальных версиях может оправдываться и уличное насилие, если оно представляется как “самооборона” против структурного насилия.
Седьмая линия — искупление через правильную идеологию.
Это, пожалуй, одна из самых важных параллелей с религиозной структурой. В христианстве человек спасается не просто тем, что он “хороший”, а через обращение, веру, покаяние, участие в истине, присоединение к церкви, принятие искупления. В политической религии эта схема переносится на идеологическую принадлежность.
Человек искупается тем, что признает истинное учение об угнетении, принимает язык движения, становится союзником угнетенных и вступает в борьбу против старого мира. Он уже не просто индивид с ошибками; он человек “на правильной стороне истории”.
Отсюда возникает аналог индульгенции. Не в буквальном смысле покупки отпущения, а в смысле моральной защиты своих. Принадлежность к правильной вере смягчает или отменяет вину. Если свой агрессивен, это гнев угнетенных. Если чужой агрессивен, это ненависть. Если свой лжет или искажает факты, это стратегическая борьба против системы. Если чужой ошибается, это дезинформация и вред. Если свой применяет насилие, это сопротивление. Если чужой применяет насилие, это фашизм. Если свой требует цензуры, это безопасность. Если чужой требует ограничений, это тирания.
Одна и та же форма действия получает противоположную моральную оценку в зависимости от того, на какой стороне эсхатологической борьбы находится человек.
Это очень важный механизм. Моральный статус определяется уже не столько конкретным поступком, сколько принадлежностью к правильному лагерю. Если ты “за освобождение”, твои грехи покрываются великой целью. Если ты “за угнетение” или просто не признаешь догматы движения, ты виновен уже самим несогласием.
Здесь проявляется структура спасенной общины. Внутри действует презумпция искупленности. Свой может быть грубым, несправедливым, фанатичным, жестоким, но он понимает систему и служит освобождению. Снаружи действует презумпция вины. Чужой может быть умеренным, вежливым, честным, научно осторожным, но он воспроизводит угнетение, потому что не принимает теологию движения.
Так несогласный превращается не в оппонента, а в еретика. А иногда и в носителя зла. Он не просто иначе понимает природу пола, свободы, языка, справедливости или государства. Он служит патриархату, белой супрематии, трансфобии, колониализму, фашизму, ненависти. В религиозном переводе: он служит сатане.
С сатаной не спорят. Его изгоняют.
Отсюда интонация моральной войны. Спор больше не является способом совместного поиска истины. Спор становится опасным, потому что дает злу платформу. Оппонента не нужно убеждать; его нужно разоблачить. Его аргументы не нужно разбирать; нужно показать, какую структуру власти они обслуживают. Его права не нужно защищать; их защита сама является соучастием в насилии.
Здесь снова видно отличие от христианства. В христианстве окончательный суд принадлежит Богу. Человек не должен окончательно присваивать себе место Бога-судьи. Да, историческая церковь часто нарушала этот принцип, преследовала еретиков и насильственно защищала ортодоксию. Но в самой богословской структуре остается идея греха, покаяния, милости, прощения и Божьего суда.
В секулярной политической религии этот тормоз исчезает. Суд вершит не Бог, а сообщество, активист, медиа, университет, толпа, платформа, корпорация, комитет по этике. Поскольку трансцендентного судьи нет, моральный суд легко становится произволом тех, кто контролирует язык праведности.
Восьмая линия — замена личной морали исторической моралью.
В традиционной этике человек отвечает за свои поступки: не лги, не кради, не бей невиновного, не клевещи, не унижай, не нарушай справедливости. В революционно-эсхатологической этике поступок оценивается по его роли в великой борьбе. Если действие помогает освобождению, оно оправдано. Если мешает освобождению, оно греховно.
Поэтому конкретная справедливость к отдельному человеку может быть принесена в жертву абстрактной справедливости для угнетенной группы. Можно оклеветать конкретного оппонента, если это служит борьбе с “системой”. Можно разрушить карьеру конкретного человека, если это создает “безопасное пространство”. Можно запретить дискуссию, если дискуссия “травмирует”. Можно отказаться от процедурной справедливости, если процедура считается инструментом власти.
Чем выше моральная цель, тем легче оправдать низкие средства. Если цель — просто победить в споре, жестокость выглядит некрасиво. Но если цель — спасти мир от расизма, патриархата, трансфобии, колониализма и фашизма, жестокость начинает казаться почти обязанностью. Не быть жестким — значит потворствовать злу.
Так вокизм соединяет язык сострадания с практикой жесткого принуждения. Он говорит от имени уязвимых, но может быть беспощадным к тем, кого объявил носителями зла. Он защищает чувствительность меньшинств, но часто полностью теряет чувствительность к конкретному человеку, если тот помещен в категорию “угнетатель”, “реакционер”, “трансфоб”, “расист”, “фашист” или “носитель привилегии”.
Девятая линия — парадокс гипериндивидуализма и антилиберализма.
На первый взгляд вокизм индивидуалистичен. Он защищает право человека самому определять свою идентичность. Он говорит: никто не имеет права навязывать мне пол, роль, норму, сексуальность, культурную принадлежность, язык самоописания. Моя идентичность священна. Мое самоощущение первично. Мое право быть признанным должно быть защищено.
Но одновременно вокизм антилиберален. Он не ограничивается защитой частной свободы индивида. Он требует коллективной дисциплины признания. Остальные обязаны говорить правильным языком, использовать правильные местоимения, признавать правильные категории, соглашаться с правильной моральной картиной, проходить правильное обучение, демонстрировать правильную чувствительность.
Индивид получает абсолютное право самоопределения, но общество получает обязанность принудительно это самоопределение подтверждать. Человек свободен сам назвать себя, но другие уже не свободны не согласиться. Так гипериндивидуализм переходит в коллективное принуждение.
Более того, этот индивидуализм странным образом соединяется с новой групповой метафизикой. Человек объявляется уникальным и самоконструирующимся, но его моральный статус определяется принадлежностью к группам: раса, гендер, сексуальность, колониальная история, телесность, класс, привилегия, угнетение. Он одновременно абсолютный индивид и представитель идентичностной категории.
Получается парадокс: уникальность индивида утверждается через коллективные классификации. “Я сам определяю себя”, но мое место в моральной иерархии задается групповой принадлежностью. В результате поздний индивидуализм не отменяет племенную логику, а производит новую племенную мораль.
Десятая линия — восстание против традиционного либерализма изнутри либерального мира.
Вокизм использует либеральный словарь: права, равенство, достоинство, свобода, защита меньшинств, инклюзия, дискриминация, признание. Но содержание этих слов меняется.
Права уже не только защищают индивида от принуждения; они становятся основанием для принудительного признания.
Равенство уже не только равенство перед законом; оно становится требованием равенства статуса, результата, символического представительства и психологического комфорта.
Свобода уже не только свобода слова и совести; она становится свободой от травмирующих слов, от неприятных взглядов, от чужого несогласия.
Толерантность уже не означает терпимость к различным позициям; она означает нетерпимость к тем позициям, которые считаются нетерпимыми.
Безопасность уже не только защита от физического вреда; она включает защиту от символического, речевого, эмоционального и идентичностного дискомфорта.
Так вокизм становится не продолжением либерализма, а восстанием внутри либерального мира против его собственных оснований. Он берет либеральные ценности и радикализует их до состояния, в котором они начинают уничтожать либеральные институты.
Либерализм говорит: я защищаю твое право говорить даже то, что считаю ошибочным. Вокизм говорит: некоторые слова являются насилием, поэтому их нельзя защищать.
Либерализм говорит: закон должен быть нейтрален к мировоззрениям. Вокизм говорит: нейтральность невозможна; если ты не борешься с угнетением, ты его воспроизводишь.
Либерализм говорит: компромисс необходим, потому что никто не обладает абсолютной политической истиной. Вокизм говорит: компромисс с угнетением аморален.
Либерализм говорит: процедура важна, потому что даже праведный гнев может стать тиранией. Вокизм говорит: процедура часто служит привилегии, поэтому справедливость может требовать ее преодоления.
Так появляется абсолютизм. Не религиозный в прямом смысле, но морально-политический. Есть правильная сторона истории. Есть силы освобождения. Есть силы угнетения. Есть те, кто прозрел. Есть те, кто слеп. Есть союзники. Есть враги. Есть спасенная община. Есть внешний мир, лежащий во зле.
Одиннадцатая линия — замена Бога Историей.
В христианстве мир судит Бог. В секулярных идеологиях Бога заменяет История, Прогресс, Освобождение, Революция, Справедливость. Выражение “правильная сторона истории” очень показательно. Оно означает, что история мыслится как моральный судья. История оправдает одних и осудит других. Быть на правильной стороне истории — значит уже сейчас участвовать в будущем оправдании.
Это чисто эсхатологическая формула. Она предполагает, что история имеет конец, направление и суд. Старый мир будет разоблачен. Его защитники будут посрамлены. Новое общество подтвердит правоту тех, кто боролся за освобождение.
Поэтому сторонник вокистской идеологии может чувствовать себя не просто участником политического спора, а агентом будущего суда. Он уже знает, каким будет приговор истории. Ему не нужно слишком внимательно слушать оппонента, потому что оппонент принадлежит прошлому. Его не нужно убеждать; его нужно преодолеть.
Так возникает моральное высокомерие, очень похожее на религиозную уверенность избранных, но без смиряющего измерения перед Богом. Человек не говорит: “Я грешен и нуждаюсь в милости”. Он говорит: “Я деконструировал свои привилегии, принял правильную теорию и теперь имею право судить тех, кто остается в тьме”.
Двенадцатая линия — почему это так соблазнительно.
Вокизм силен не только потому, что он давит, пугает или захватывает институты. Он силен потому, что дает современному человеку то, что раньше давала религия.
Он дает картину зла: мир испорчен системами угнетения.
Он дает объяснение страдания: люди страдают не случайно, а из-за структур власти.
Он дает идентичность: ты можешь быть жертвой, союзником, борцом, свидетелем, праведником.
Он дает общину: ты не один, ты часть движения.
Он дает ритуалы: признание привилегии, исправление языка, публичное покаяние, участие в кампаниях, поддержка правильных символов.
Он дает врага: расизм, патриархат, колониализм, трансфобия, фашизм, белая супрематия.
Он дает искупление: ты можешь очиститься, став на правильную сторону.
Он дает эсхатон: мир можно преобразить, старые иерархии будут демонтированы, угнетенные будут освобождены.
Он дает смысл: твоя жизнь включена в великую моральную драму.
Современный секулярный человек часто не верит в Бога, но продолжает нуждаться в смысле, в грехе, в очищении, в праведности, в общине, в борьбе со злом и в надежде на новый мир. Вокизм удовлетворяет эту потребность в политической форме.
Именно поэтому простая критика вокизма как “глупости”, “моды” или “лицемерия” недостаточна. Он выполняет религиозную функцию в обществе, которое утратило традиционную религию, но не утратило религиозную структуру души.
Однако в этом и его опасность.
Когда политика становится религией, оппонент превращается в еретика. Когда социальная справедливость становится путем спасения, несогласный становится грешником. Когда история становится судом, процедура кажется помехой. Когда жертва получает абсолютный моральный статус, ее именем можно оправдать жестокость. Когда правильная идеология становится искуплением, свои получают индульгенцию. Когда слова объявляются насилием, насилие против слов начинает казаться защитой.
В результате вокизм производит характерное сочетание: гипертрофированная забота и гипертрофированная жестокость. Он может быть искренне чувствителен к боли одних и совершенно безжалостен к боли других. Он может требовать невероятной деликатности в отношении идентичности меньшинств и одновременно допускать публичное уничтожение человека за неверную фразу. Он может говорить о безопасности и создавать атмосферу страха. Он может осуждать дегуманизацию и сам дегуманизировать оппонента.
Итоговую схему можно сформулировать так.
Христианство дало Западу идею абсолютной ценности личности, особого достоинства жертвы, греховности мира, необходимости покаяния, общины спасения, суда над злом и будущего преображения истории.
Либерализм секуляризовал часть этого наследия в виде прав личности, свободы совести, защиты индивида от власти, равенства перед законом и терпимости к разногласию.
Поздний индивидуализм радикализовал достоинство личности до права самому создавать и определять собственную идентичность.
Трансгендерная идеология стала предельной формой этого суверенитета внутреннего Я над телом, природой, традицией и общественным признанием.
Вокизм взял христианскую заботу о жертве и превратил ее в политическую теологию угнетенных идентичностей.
Идея греха превратилась в идею структурной привилегии.
Исповедь превратилась в признание привилегии и внутренних предрассудков.
Покаяние превратилось в публичную демонстрацию лояльности.
Церковь превратилась в активистскую общину, университет, корпорацию, медиа и морально правильную социальную среду.
Ересь превратилась в “вредное” высказывание.
Сатана превратился в фашизм, патриархат, белую супрематию, трансфобию, колониализм и ненависть как почти метафизические силы.
Искупление стало достигаться через принятие правильной идеологии и принадлежность к правильной стороне истории.
Индульгенция стала действовать как моральная неприкосновенность своих, пока они действуют от имени освобождения.
Суд стал культурой отмены, публичным клеймом, изгнанием и лишением платформы.
Эсхатон стал мечтой об инклюзивном обществе после демонтажа старых иерархий.
Поэтому вокизм нельзя понять только как борьбу за права меньшинств. Это слишком узко. Его нужно понимать как постхристианскую эсхатологическую идеологию позднего индивидуализма. Он соединяет абсолютное самоопределение индивида с жесткой коллективной дисциплиной признания; язык сострадания — с практикой отлучения; защиту жертвы — с демонизацией оппонента; либеральные лозунги — с антилиберальными средствами; мечту об освобождении — с готовностью к принуждению.
Главный парадокс вокизма в том, что он одновременно наследует христианству и воюет с ним; продолжает либерализм и разрушает его; обожествляет индивида и подчиняет его групповой морали; защищает уязвимых и дает своим моральную лицензию на жестокость; отвергает религию, но воспроизводит религиозную структуру почти во всех ключевых элементах.
Именно поэтому он так силен и так опасен. Он говорит современному человеку: ты можешь быть свободным от Бога, природы, традиции и старого порядка, но при этом все еще быть праведником, участником спасенной общины и строителем нового мира.