Ариэль Кахана | Исраэль Хайом

К. был плотью от плоти ШАБАКа, и во время войны он залез в голову самым худшим террористам ХАМАСа. Услышав, чего они боятся, он также предупреждает о шагах, которые Израиль собирается предпринять в Газе: «Они должны увидеть, как мы жнём пшеницу на полях, где раньше стояли их дома»

Мы слышали множество свидетельств и историй о том, как велась война в Газе. И всё же истории такого содержания — из самых глубин израильской разведки — ещё не звучало. Беседа с К., который посвятил около десяти лет своей жизни допросам террористов, увела меня в самую суть его разговоров с нашими убийцами, в глубинные допросы и оперативные опросы, в пик манёвра ЦАХАЛа и в периоды прекращения огня — а также в прямую связь между ними, которую он впервые представляет здесь.

К. острый как бритва, полон энергии, говорит красноречиво и, главное, знает врага, стоящего перед нами, как свои пять пальцев. Он решил поделиться этим знанием с обществом, потому что ему надоело. Он видел провалы и ошибки ещё до войны. Он кричал о просчётах во время неё. Теперь он видит, как концепция возвращается.

Он не одинок. На этой неделе движение «Резервисты — поколение победы» провело «конференцию решимости» с целью не допустить возвращения политики «раундов». Во главе движения стоит Гилад Ах, который также объявил на конференции о намерении баллотироваться на выборах.

Однако К. — не политик. Он вернулся после 500 дней резервистской службы в Газе, где допрашивал террористов прямо во время боевых действий, чтобы спасти наших солдат от засад, снайперов, взрывных устройств и прочих бед. Разговор с ним, честно говоря, очень тяжёлый. Он приводит длинный ряд примеров провалов концепции, которые продолжались и до в войны, и во время неё. Невозможно не схватиться за голову и не спросить: как же глаза не открылись после 7 октября.

Не менее тревожны его откровения о ШАБАКе. Хотя организация записала на свой счёт немало успехов, многие покинули её в последние годы из-за проблемного управления. Он далеко не единственный, кто обвиняет ШАБАК в высокомерии и неподобающем отношении к другим разведывательным структурам. Вот его свидетельство полностью:

Расскажи сначала о себе.

“Я семь лет был следователем в Общей службе безопасности. Во время войны меня призвали в подразделение 504. Там я занимался допросами террористов ХАМАСа. Допросов было очень много, и я также возглавлял группу следователей”.

Быть следователем ШАБАКа — это как быть следователем по нухбам, или это совершенно другой мир?

“Во время войны способ допроса нухб сильно отличался и был гораздо быстрее. Нужна была тактическая информация войскам, которые вот-вот войдут в дом, и требовалось знать (например), заминирован он или нет. Или войска идут через какой-то перекрёсток, и нужно знать, устроены ли там засады. Нет времени проводить полный, цикличный и долгий процесс допроса, который идёт в обычное время, назовём это так”.

Значит, допрос из-за этого лучше или хуже?

“С одной стороны, результаты приходят быстрее, с другой — они менее глубокие”.

Что это значит?

“Долгий процесс создаёт связь между следователем и допрашиваемым и может вскрыть разные пузыри, истории и под-истории, в отличие от допроса, который идёт через тактическую жёсткость”.

Тебе доводилось допрашивать людей, участвовавших в резне?

“Однозначно да”.

Перед нухбой

В течение месяцев войны К. встречал самых жестоких из убийц — тех, кто совершил немыслимые преступления в приграничье Газы 7 октября. “Самое заметное там — это банальность. Как сказала Ханна Арендт, «банальность зла». Обычный человек, совершающий зверства. Некоторые из них даже не были нухбами. И это бросает свет на очень большую тему — отсутствие разрешения ликвидировать людей, обозначенных как «непричастные». Например, тех, кто участвовал в похищении детей семьи Бибас, потому что они не были боевиками ХАМАСа. Многие из исполнителей самых страшных зверств вообще не были боевиками ХАМАСа”.

То есть просто газанцы.

“Просто газанцы, совершившие зверства, и без магнитной карты с личным номером (как у членов ХАМАСа; прим. ред.). Приходить и говорить: послушайте, «он не активен в организации, может да, может нет» — это жить на другой планете”.

Что ты имеешь в виду?

“Это люди, которые увидели возможность, вошли и сделали. Некоторые из них были активными, и они тоже были довольно обычными. Это не так, что перед тобой вдруг появляется какой-то демон. Нет. Это человек, с двумя руками, двумя ногами и мозгом. Он говорит с тобой связно и рассказывает, даже с какой-то небрежностью”.

Они рассказывают, что сделали? Описывают тебе в деталях зверства, которые совершили?

“Часть да, часть затрудняется, но да”.

Они сожалеют?

“Нет, я не видел раскаяния. Они злятся, что попались, и были бы рады другому исходу. Но я не вижу, чтобы в похожих обстоятельствах они поступили иначе”.

Они гордятся тем, что сделали?

“Когда говорят со мной — нет, но в их общем разговоре — да. Он боевик нухбы и гордится этим. Сначала он ещё пытается скрыть, у них есть стандартная легенда «я активный, но не нухба». Но в итоге да, полностью. Он был отобран, прошёл сборы, требовался для более интенсивной деятельности.

Были люди, которые даже не активные, не получают зарплату, не подписаны на оружие, не были вызваны в день приказа и нигде не числятся. И они тоже совершили величайшие из зверств, о которых мы слышали — и не всё мы слышали. Не всё опубликовано и не всё даже известно. Так что приходить и говорить сейчас, что потому что он нухба — он более или менее жесток? Нет. Это человек, который пришёл отдать от себя больше, видит себя избранной силой — и это само значение слова «нухба» — избранный, элитное подразделение”.

Ты сидишь напротив этих людей и слышишь описания — что это с тобой делает?

“Прежде всего, вся война в целом и вся резня, совершённая над нами при отсутствии защиты, которой мы были достойны и которую можно было дать, — всё это заставляет тебя чувствовать себя идиотом. Это какой-то само-гнев, но не на себя как на личность, а на нас как на группу. Как мы позволили ослепить себя и не остановили эту бойню, хотя её можно было остановить. Во-вторых, это событие, которое можно было увидеть за годы до. В службе (ШАБАКе) это можно было увидеть".

Ты это видел?

“Да”.

Что ты говорил раньше?

“Я видел допросы, которые не доводились до исчерпания. Люди заканчивают допрос, у них остаётся открытый результат лжи, и они не доводят до конца, потому что не хотят применять более серьёзные средства в допросе. Я видел ситуации, когда допрашиваемый говорит, что будет «аль-му’арака аль-фасиля». Я пошёл проверить, потому что это выражение я раньше не слышал и почувствовал, что оно особенное. В данном случае речь о человеке, который получал указания из Турции. Значение выражения — подготовиться к дню приказа в Иерусалиме, «фасиля» означает развилка, то есть битва, которая станет водоразделом. Всё, что было до неё, — и всё, что после”.

“Нужны 2000 Зини”

К. рассказывает, что на протяжении лет сотрудники службы не придавали значения информации от террористических источников, в которой подробно описывался их план развязать войну на уничтожение против Израиля. “Раньше мы не слышали термин «аль-му’арака аль-фасиля», но они серьёзно готовились к дню после Израиля. Было несколько дат, к которым они готовились. К этому относились с пренебрежением. Восточная фантазия, мечты. «Ладно, они сидят на каком-то пророчестве, что Израиль падёт, и возникнет теневой кабинет, который будет управлять всей территорией от реки до моря, и как передадут полномочия». Они реально планировали свой «генерал-губернаториат». А мы? «Да ладно, они фантазируют, им нужны деньги»”.

Когда это было?

“Где-то в 2021 году. Помню, они целились на июнь 2022-го, а в итоге получилось в октябре 2023-го. Но не это самое страшное. Самое страшное — то, что служба (ШАБАК) превратилась в «служащую прокурорам и звёздам», прямо на религиозном уровне, как иезуитский орден”.

Что ты имеешь в виду?

“Реальный случай. Был допрашиваемый, который провалил полиграф по месту нахождения разыскиваемого вооружённого беглеца после теракта. То есть существует реальная и немедленная угроза теракта, и никто — от самого низкого уровня до самого высокого — не запускает телеграмму на утверждение допроса под «защитой необходимости» (применение физического давления на допрашиваемого, прим. ред.). Почему? Потому что поняли, что это не главное”.

То есть?

“С 2018 года начали внедрять выводы команды Цаханова в рамках комиссии Тиркеля, так что у каждого допроса в службе есть запись и прослушка в прямом эфире в задней комнате. Там сидят представители Минюста, которых специально не проверяют (не имеют допуска). Они могут видеть, кто, например, источник. И время от времени следователей вызывают на проверку и говорят: «В нашей записи ты сказал то-то и то-то». Это заставляет следователей занижать себя и свои возможности”.

То есть следователи ШАБАКа, чтобы не вляпаться, и чтобы Минюст не сделал им замечание, проводили допросы менее глубокие и менее исчерпывающие.

“Да. Они не смогут отрицать, что существует такой надзор. Следователей проверяют направо и налево по глупостям, в которые не веришь”.

И это в итоге вредит безопасности Израиля?

“Да, но мы никогда не узнаем, какие теракты могли быть предотвращены и не были. Не узнаем, что мы могли предотвратить и не предотвратили. Вот где сидит юридизация”.

То есть, пока одна сторона, поддерживающая судебную систему, говорит, что нет никакой связи между судебным активизмом и резнёй, ты говоришь что?

“Это не судебный активизм, будто с одной стороны ШАБАК, а с другой судебная система, которая не даёт ему работать, — а то, что служба сама идёт с ней рука об руку. Это на уровне религиозной веры. Это церковный религиозный орден”.

Так как это повлияло на безопасность?

“Допросы не доводятся до конца. Руководители службы не отправляют телеграммы о необходимости, потому что боятся, что о них скажут. Поэтому не проводятся допросы по необходимости, и поэтому происходит теракт. В этом конкретном случае, кстати, теракт произошёл, жертв не было, террорист был ликвидирован. Но пойми: Общая служба безопасности сама себя юридизировала. Отождествила себя с этим. Это не борьба против этого”.

Если бы не было такой атмосферы и ШАБАК боролся с этим, могли бы заранее выйти на резню?

“Не знаю. Есть большая вероятность, что да, потому что есть ещё масса других ограничений, которые ШАБАК добровольно берёт на себя или не борется с ними”.

Например?

“Кого вербуют, а кого нет. Как активируют и кого активируют, что можно и что нельзя в активации, какие операции проводят, а какие нет. Даже операции мягкого влияния. Это требует такой цепочки утверждений, что просто отбивает охоту у того, кто это инициирует. Хочешь что-то инициировать? Из десяти человек, к которым обратишься, восемь скажут, что это невозможно. Я думаю, проблема в организационной ДНК”.

Помимо всех проблем, которые ты описал, ШАБАК был слеп в Газе и по человеческим источникам?

“Это публиковалось. У него не было ни одного источника, который не был бы двойным (агентом ХАМАСа и Израиля одновременно, прим. ред.). Кто-то должен спросить, что там произошло. Это связано с другой темой — оттеснением всех остальных организаций (от разведывательной деятельности в Газе) и принципом «я и никого кроме меня» со стороны ШАБАКа”.

К. описывает явления высокомерия сотрудников ШАБАКа и присвоения информации другими организациями. Эти обвинения звучат и от многих других в израильском разведсообществе. «Есть высокомерие ШАБАКа по отношению к другим подразделениям».

Сейчас есть новый глава ШАБАКа, пришедший извне, — Давид Зини. Дай ему две рекомендации.

“Это не поможет. Ситуация настолько тяжёлая, что нужно 2000 Зини — от уровня главы отдела и выше. И этого не случится”.

Ловушка сделок

Как уже говорилось, К. прослужил около 500 дней на войне следователем в подразделении 504 в Газе, и к нему и его товарищам террористы попадали вскоре после того, как попадали в руки солдат ЦАХАЛа.

Сколько террористов прошло через твои руки?

“Не каждый день встречаешь врага, но были крупные операции, в рамках которых мы обрабатывали множество людей вместе”.

Можешь описать, как это выглядело?

“Не хочу в это углубляться, но в целом собирается группа допрашиваемых из толпы, и их допрашивают в лобби вместе, как на спид-дейтинге”.

Сколько следователей?

“Нет, один следователь, но… ты допрашиваешь много”.

Ты раньше описал банальность зла. Объясни, что мы не понимаем про людей, которые там живут.

“Очень бросалось в глаза, что они нас чувствуют. И ты можешь почувствовать, как они нас чувствуют, и я тебе объясню как. В ноябре 2023 года у них было ощущение, общая атмосфера, что вот мы решительны, что сейчас солдаты ЦАХАЛа входят и делают всё, что народ Израиля вошёл и засевает Газу солью. Это была тогда атмосфера, и когда ты встречал врага в то время, ты чувствовал их страх. Их желание добровольно работать с тобой, и сейчас, и в будущем, при любых условиях, которые ты поставишь. Когда был общественный вектор (в Израиле), полная вера в правоту дела и движение вперёд с нашей стороны — это ощущалось врагом”.

Как ты это видел?

“Я видел это в их желании передавать информацию. В скорости, с которой они хотели её передавать. В их добровольном сотрудничестве”.

Опиши ситуацию.

“Приходит один и говорит тебе: «Слушай, слушай, я хочу сказать тебе один, ничего не нужно, давай снимем наручники. Я сейчас покажу тебе точки». Ты спрашиваешь, откуда он знает, а он говорит: видел, как они устанавливали взрывчатку в таких-то и таких-то домах. Мы передаём информацию дальше, бомбим точки, и идут вторичные взрывы. То есть он говорит тебе правдивые вещи. И всё это произошло буквально за минуты до того, как солдаты бригады Гивати должны были туда войти. Всё это он говорит добровольно и продолжает развивать. Не как в обычном допросе, когда ты ставишь ему парафразу «в такой-то день ты был с таким-то», и он отвечает «да», и больше ничего”.

Такая добровольная готовность расширять рассказ была у одного или у многих?

“Это повторялось у многих, и можно было видеть откат у тех же людей после прекращений огня”.

Что ты имеешь в виду?

“Те же люди, те же черты характера — после прекращений огня им требуется больше времени, больше убеждения, они меньше хотят давать информацию. Они чувствуют нас”.

То есть, когда мы вошли в первое прекращение огня для освобождения женщин и детей, они вдруг замолкали на допросах?

“Есть меньше желания. В итоге все давали, но желание, скорость и добровольность меньше. Есть ощущение, что эта пауза влияет и на душевное состояние допрашиваемого. Они знали, когда мы остановились, знали про тяжесть, которая началась в управлении войной со стороны Герци Халеви и того, кто тогда руководил. Про остановки, про долгие прекращения огня, про нерешительность, про колебания. Как будто говорят: «То, чего мы боялись, — не пришло». Сегодня, когда фактически война заканчивается, желания или страха перед тобой гораздо меньше. Пойми: те люди, которые в начале добровольно давали информацию, делали это не потому, что следователь был другой, а потому что чувствовали вектор”.

Эти подъёмы и спады в зависимости от уровня нашей боевитости — вы об этом между собой говорили?

“Мы говорили между собой. Это была известное нам явление, не мой субъективный опыт”.

Подражатели Мухаммеда

Есть ещё одна вещь, насчёт которой я хочу услышать твоё объяснение, — это их почти животное поведение. Выйти на войну — одно, но насиловать, убивать, жечь и наслаждаться этим — что это? Следующая стадия эволюции? Тебе удалось понять это из разговоров с ними?

“Не только из разговоров, но и из глубокого знакомства. Нам нужно понять, где мы живём. Во-первых, это религиозная война, стоит это осознать. Во-вторых, для террориста его действия не кажутся ужасными. Он не делает ничего такого, чего не делал его пророк, даже когда речь о самых отвратительных вещах. Это его образец.

Это даже не терроризм. Терроризм — это слово, которое мы любим, чтобы нас приняли в мире. Нет, это джихад”.

Это настолько просто. Как та знаменитая запись, где молодой парень звонит маме и папе и гордится, что убил и изнасиловал.

“Да, да. Если бы у Мухаммеда были телефоны, когда он делал это с курайшитами, они говорили бы то же самое. Ничего не изменилось”.

И этот ребёнок, этот парень — исключение?

“Нет, ты слышишь его отца. Он не говорит ему «ой, что ты наделал?». Он говорит «молодец, молодец! Гордимся тобой».
Это не отклонение, не психопатия. И это не воспитание только там. Это джихад, и это боевое выражение ислама, и это обязанность”.

Ты уже говорил раньше, что нет разницы между газанцами и нухбами ХАМАСа. Но сейчас Джаред Кушнер, и по сути даже премьер-министр, говорят о дехамасизации и о том, что мы их перевоспитываем заново, как в Эмиратах, например. По-твоему, это возможно?

“Однозначно нет. Джихад — это общая и личная обязанность, и единственный способ получить от него освобождение — если ты в состоянии вынужденной невозможности, навязанной врагом. Только тогда, в рамках «слабости верующих», ты можешь избежать джихада.

Так что найми пиар-агентство, раздай красивые учебники в школах — спойлер: не сработает. Единственная возможность — полный контроль. Заметь, что у них даже нет раскаяния. Даже 700 тысяч убитых не помогли бы. Они это не считают. Наоборот, для них это честь”.

Это интересный момент. Они говорили тебе, что им плевать на цену, которую заплатят?

“Прежде всего родители террористов говорили: «Делай, что нужно, я горжусь им»”.

Они живут в палатках, в грязи, на холоде. Им всё равно?

“На время сигареты, на время гуманитарки он скажет «ХАМАС нас подставил». Но через секунду — нет. Это видно и по видео. Им не важно ни имущество, ни жизни. Единственное, что важно, — передача земли. Любой, кто не мусульманин и находится на земле, не контролируемой мусульманами, находится в дар аль-харб. То есть на земле войны, которая должна перейти к исламу. Даже в Нью-Йорке и Мексике. Поэтому им станет не всё равно только когда произойдёт обратное. Когда они увидят, как Ярден Бибас жнёт пшеницу на полях, где раньше стояли их дома, и поймут, что это навсегда, только тогда скажут «мы проиграли, не стоило». Всё остальное — временное, жёлтая линия, фиолетовая линия, здесь разрушили дом, там остановили грузовики, ликвидировали 70 тысяч или 700 тысяч — всё это не важно”.

То есть всё, что они пережили от нас за эти два года, и то положение, в котором они оказались сейчас, не обожгло их сознание?

“Это не изменило их и не снизило мотивацию сделать то же самое. Так что затишье на четыре года или сорок, но когда условия созреют — бум. Они планируют следующее”.

Это твой вывод или они тебе это говорили?

“Некоторые были честны и говорили прямо. Но знаешь, не нужен внутренний допрашиваемый, чтобы это сказать”.

Жестокое уравнение крови

То, что К. находился в комнатах допросов на поле боя, в непосредственной близости от сил ЦАХАЛа, которые в те же моменты сражались в секторе, дало ему уникальный угол зрения на характер боёв и оперативные сбои, которые он видел в реальном времени. “У меня сложилось впечатление, что отсутствовала мотивация в парадигме, где сделка сама по себе является целью, оторванной от освобождения заложников”.

Ты сказал высокими словами. Переведи на простой язык.

“На простом? Пришло относительно свежее сообщение от допрашиваемого, который сказал «я накормил 16 заложников». Это было, по-моему, летом 2024-го. Информация ушла в штаб по заложникам Ницана Алона, и с ней ничего не сделали.

В других случаях, когда приходит информация о разыскиваемом в каком-то здании или квартире, через час ВВС звонят и спрашивают точные вопросы — жёлтый дом или красный и так далее, идёт обсуждение, и его обрабатывают. То есть информация передаётся, и ты знаешь, что её используют. Но в этом случае про заложников я помню, и командир нашего подразделения тоже сказал: нам пришлось стучать по столу, чтобы убедиться, что это дошло до Ницана Алона. И всё равно никаких уточняющих вопросов, и мы знаем, что ничего не сделали”.

Это было один раз?

“Есть случаи и хуже. Есть какое-то мировоззрение, которое помешало освободить или найти десятки. Например, в больнице Насера. Окружают больницу с трёх сторон. А четвёртая? Не закрыта. Почему? Говорят: это больница. Много раз боевики ХАМАСа убегали именно так. Там на том этапе ещё было много живых заложников внутри. По сути, оставили коридор бегства для террористов и заложников с ними, и их действительно вывели. Этот риск был взят с открытыми глазами. А потом допрашиваемые рассказывают: «Знай, здесь были активные и заложники несколько минут назад». Говорят: «Государство Израиль сделает всё». Что значит «сделает всё»? Готовы освободить проверенных террористов, но закрыть четыре стороны — нет?!”

Но ты знаешь — есть политические ограничения, Байден, Блинкен и так далее.

“Хорошо, мы не говорим стереть больницу. Но между сравнять больницу с землёй и закрыть только три стороны есть пространство, и закрыть четыре стороны точно в этом пространстве. Нельзя вывести всех с поднятыми руками?!
И были другие примеры”.

Какое впечатление произвёл у допрашиваемых способ, которым Израиль обращался с вопросом заложников?

“Помню допрашиваемого, который сказал нам: «Вы идиоты. Их кровь (заложников) краснее крови солдат?!» Это была как раз долгая допросная сессия. Глубинный допрос. И он говорит: «Слушай, я не понимаю вас. Почему из-за одного человека вы жертвуете множеством? Ведь в этом ценность больше, и попыток будет больше. Так по какому уравнению жертвуете 20?» Это меня задело, потому что в итоге как будто готовы приносить жертвы какому-то Молоху. Это не Йони Нетаниягу или Арнон Замора, когда за одного заложника говоришь «сделаем всё» и рискуем другими. Здесь ты освобождаешь террористов, которые точно совершат теракты, это случалось много раз”.

Я хочу задать конкретный вопрос про то, что мы не вошли в 25 процентов сектора, потому что говорили, что там могут быть заложники.

“Это кровопролитие наших солдат. Были этапы войны, и я помню, мы прямо говорили об этом, что мы не хотим получать информацию о заложниках. Потому что что делать с этой информацией? Только одно: пометить зону и туда не заходить. А потом наши солдаты получают оттуда огонь. И это повторялось раз за разом. Так что я не хочу информацию о заложниках, а о засадах и туннелях”.

То есть вы не спрашивали о местах заложников?

“Спрашивали, потому что мы не делаем, что хотим. Но было обидно получать информацию, потому что знаешь: результат — пометить зону, куда не войдём. Ладно, хотят сохранить жизнь заложников. Но каким матерям можно смотреть в глаза и сказать: «Мы хотим сохранить жизнь заложников, поэтому не будем бомбить ту зону, хотя с очень высокой вероятностью знаем, что это приведёт к потерям среди нас»? Какой моральный хребет позволяет это? Кровь заложников краснее крови солдат?”

Хочу вернуться к общей картине. Кажется, война закончилась, трудно представить, что мы вернёмся к войне в полном масштабе. Каков путь к победе?

“Занять территорию навсегда, и чтобы они это знали. Чтобы им было ясно: это на веки вечные. Пока этого не произошло, с их точки зрения они победили. Не важно, сколько зданий снесли, сколько террористов ликвидировали. Пока они не увидят Ярден Бибас, жнущего пшеницу на полях, где когда-то стояли их дома, и что это навсегда, с их точки зрения они ничего не проиграли. Они сделают это снова. Пройдёт год, два, четыре или десять. Мы передали проблему нашим детям. Мы сделали то же самое в этой войне, и потому обречены на тот же результат”.

Предположим, Нетаниягу зовёт тебя на встречу и спрашивает: дай мне урок с поля. 500 дней ты был там, видел их, говорил с ними, жил этой войной. Что я могу сделать, кроме занятия территории — которой, кстати, у Нетаниягу нет, — но что делать?

“Если не занять территорию — не победил и не решил, точка”.

Реакции

Общая служба безопасности:
“Вся деятельность Службы безопасности осуществляется в соответствии с законом и на его основании, так же и работа следователей. Вопрос надзора за допросами ШАБАКа обсуждался в различных правительственных и общественных форумах в последние годы, и существующий формат позволяет следователям Службы проводить ценностные и качественные допросы, получать упреждающую информацию в релевантные сроки и приводить причастных к суду. Естественно, нет возможности подробно комментировать общие утверждения, высказанные анонимным источником”.

Пресс-служба ЦАХАЛа:
“В ходе войны поступило множество сообщений от различных человеческих источников о состоянии заложников, все сообщения тщательно проверялись и рассматривались с максимальной серьёзностью и чувствительностью. Штаб по заложникам и пропавшим без вести работал без устали и непрерывно, день и ночь, в усилиях по поиску, сбору и обобщению разведданных по теме заложников”.

Из Министерства юстиции сообщили:
“Мы категорически отвергаем безосновательные утверждения и частичное и искажённое описание механизма надзора за допросами безопасности (отдел надзора за допросами безопасности), действующего в министерстве. Утверждение, якобы надзор вредит безопасности государства, — это популистское ложное обвинение, лишённое всякой фактической основы, и подобное утверждение никогда не выдвигалось самим ШАБАКом. Надзор за допросами ШАБАКа осуществляется в соответствии с решениями правительства и законом. Надзиратели и их руководители имеют допуск к секретной информации, опытны в допросах, включая допросы по вопросам безопасности, и знают потребности безопасности”.

"На протяжении лет механизм надзора и отдел надзора за допросами безопасности получали похвалы за свою деятельность и профессионализм, за вклад в поиск истины и укрепление устойчивости Государства Израиль на внутренней и международной юридической арене", — подытожили они.

Переводы новостей, актуалии, аналитики на телеграм-канале "Перевожу с канцелярВского"