Публикации на тему фильма «NAZA» навели меня на одну очень знакомую ассоциацию из моей армейской службы.
Когда-то Второй канал — тот самый, который тогда ещё существовал, — решил снять репортаж о женской военной тюрьме № 400. Который вышел в эфир в пятницу вечером. Этакий полуночный экспресс с огромным охватом аудитории.
В середине девяностых я служила там заместителем командира тюрьмы, а впоследствии ещё и исполняла обязанности командира. Поэтому, в отличие от журналистов, имела некоторое представление о том, что именно они собирались снимать.
Для начала немного о самой тюрьме.
№ 400 была маленькой. Вмещала до сорока заключённых одновременно, по факту гораздо меньше.
Сегодня, насколько мне известно, её уже не существует. Тогда это была отдельная, довольно ухоженная военная база: командир, заместитель командира, начальник командного состава — старший сержант, три сержантки и 40 человек служащих по сменам 48 часов. Шесть камер, отдельная кухня, швейная мастерская, склад, офисные помещения, комнаты состава.
Камеры были кондиционированные и больше напоминали обычные комнаты на военной базе. Единственная существенная разница с казармами заключалась в том, что на ночь их запирали. Каждый вечер я получала на свой биппер (да, у меня тоже был) сообщение: «отделение заперто».
Мы даже сами выбирали красивый красный кирпич, которым выстилали дорожки, когда делали ремонт.
Да, вокруг была колючая проволока. Всё-таки тюрьма. Но в целом место было настолько симпатичным, насколько вообще может быть симпатичной военная тюрьма. Максимальный срок там составлял год, после чего заключённую переводили в Неве-Тирца. Большинство же заключённых сидели у нас несколько дней, максимум пару недель.
В общем, идеальная декорация для страшного телевизионного репортажа. Особенно если очень постараться. А постарались они действительно хорошо.
Заключённые работали в швейной мастерской, которой руководила Рая — гражданская сотрудница армии, относившаяся к девочкам практически как к родным. Пять раз в день им приносили еду с общей армейской кухни. Одну для заключённых и состава. Выдавали сигареты. Да, отвратительные. Туалетные принадлежности. Да, самые дешёвые и простые. В общем, жизнь была тяжёлая.
Но телевидение уже ехало.
Съёмочная группа во главе с журналисткой, которую звали Михаль Кафра несколько дней снимала базу. Брали интервью у командира, у меня, у старшего сержанта. Каждое интервью длилось почти час.
И вот тут началась магия монтажа.
В восемь утра в воскресенье после выхода репортажа нам позвонил командир военной полиции, тогда бригадный генерал Нир'ам Гольдбрум, и сказал нам: «Девочки, спокойно. Всё нормально. Ничего не случилось. Держите себя в руках». И действительно, было от чего психовать. Потому что из нашей вполне обычной тюрьмы сделали нечто совершенно другое.
Во-первых, они снимали не то, что видел любой человек, входящий на базу. Нет. Они пошли искать драму. Нашли где-то за кухней скрученную колючую проволоку. Вот её и снимали. То есть вход, территорию, мастерскую, нормальные помещения — всё это было неинтересно. Интересно было то, что никто не видел.
Потом взялись за интервью. Из почти часового разговора оставили короткие фрагменты, где мы заикаемся, стесняемся, думаем.
Наш сержант был первым мужчиной, служившим на такой должности в женской военной тюрьме. Это был революционный шаг в то время, и свою работу он выполнял превосходно. Ему задали множество вопросов о службе. Но журналисты нашли один особенно ценный момент:
«А что вы делаете, когда с вами заигрывают заключённые?»
И тут наш сержант покраснел. Белокожий мальчик залился краской до самой линии волос. Потому что он не знал, что ответить. С ним никто не заигрывал. И к этому вопросу он вообще не готовился. Но зачем нам было показывать человека, который спокойно и профессионально рассказывает о своей работе, если можно показать краснеющего мужчину?
Из моего интервью сделали примерно то же самое. Из часа разговора выбрали момент, где я думаю, потом начинаю заикаться. Потому что вопрос был идиотский. Соответственно, ответ тоже получился не шедевром. Зато картинка — замечательная.
Но настоящая вишенка на торте была впереди.
Они ничего не рассказали про то как мы заботились о судьбе каждой заключённой, а позаботиться было о чём, как рассматривали каждую жалобу, как лично я писала бесконечные письма в канцелярию главного армейского адвоката, как собирали комиссии и освобождали от службы самых оторванных и самых несчастных и как делали всё возможное, чтобы те, кто хотели могли продолжать служить. Одна маленькая тюрьма, но очень большая социальная служба.
Нет, об этом репортаж не рассказывал.
Они нашли заключённую, получившую огромный срок — две недели за дезертирство. И решили сделать из неё узницу совести.
Для этого расчистили бывший карцер, который к тому времени использовался как склад. Прямо как в фильме «Зелёная миля». Посадили её на скамейку, потому что мебели там не было, ведь карцер никто не использовал. Камеру поставили за решёткой. Создали полумрак как в подземных казематах. Если что, все помещения тюрьмы отлично освещались. Сделали красивую тень решётки на стене. И начали интервью.
Она страдала. Очень сильно. И, надо признать, на камеру у неё получалось это просто великолепно. Настолько великолепно, что спустя годы я иногда думаю: возможно, у неё действительно была врождённая способность работать на телевидении.
Потому что дальше у этой истории был прекрасный эпилог.
Когда она освободилась, мы с ней очень сердечно попрощались, несмотря на то, что в период заключения она вела себя отвратительно настолько, что загремела в одиночку, откуда орала в окно: «Сержант Майа, классные сиськи!», «Сержант Эти, ты похожа на горшок!», ну и как без «Сганит (зам.начальника) возвращайся в Москву!»
А потом выяснилось, что у неё действительно большое будущее.
Имя я называть не буду.
Но впоследствии она стала крайне левым борцом за свободу Палестины, приняла ислам, состояла в романтической связи с одним из уже уничтоженных боевиков ХАМАС, одного из лидеров организации, сидела долгий срок уже в обычной тюрьме.
Так что, если сегодня кто-нибудь рассказывает мне о том, насколько правдоподобно можно показать страдания человека перед камерой, я вспоминаю тюрьму № 400.
Потому что, оказывается, для хорошего репортажа совсем не обязательно иметь драматическую историю. Иногда достаточно иметь камеру, монтаж и очень большое желание найти правильную историю. А если правильной истории нет — её можно снять. Причём буквально. Главное — правильно поставить свет.
И решётку.