Нью-Йорк Таймс, 16 февраля 1979 г.

ПРИНСТОН, штат Нью-Джерси — Частично замешательство в Америке по поводу социальной революции в Иране связано с аятоллой Рухоллой Хомейни. Его, в большей степени, чем любого другого лидера стран третьего мира, изображали в манере, явно рассчитанной на то, чтобы внушать страх.

Президент Картер и Збигнев Бжезинский вплоть до самого недавнего времени связывали его с религиозным фанатизмом. Средства массовой информации по-всякому очерняли его, связывая с попытками повернуть историю вспять на 1300 лет, с яростным антисемитизмом и с новым политическим явлением — «теократическим фашизмом», который вот-вот будет выпущен в мир. В лучшем случае его называли (в Newsweek) «таинственным человеком Ирана».

Исторический опыт вырождения революционного пыла в крайности таков, что умеряет энтузиазм относительно будущего Ирана. Тем не менее имеются и обнадеживающие признаки, включая характер и роль аятоллы Хомейни.

Ранним испытанием его перспектив становятся вспышки насилия в Тегеране и в других частях страны. Некоторый хаос на этой стадии революционного конфликта был практически неизбежен, учитывая расколы и накал страстей в Иране. Неясно, способен ли аятолла Хомейни контролировать крайне левых или даже вооруженные группы собственных последователей. То, что произойдет в ближайшие несколько дней, вероятно, определит и то, будет ли подорвана в целом ненасильственная репутация движения, и то, удастся ли успешно создать новый политический порядок.

В последние месяцы, до своего триумфального возвращения в Тегеран, аятолла многократно успокаивал немусульманские общины Ирана. Он сказал лидерам еврейской общины, что было бы трагедией, если бы многие из 80 000 евреев покинули страну. Разумеется, эти заверения вызваны враждебностью Хомейни к Израилю из-за его поддержки шаха и неспособности решить палестинский вопрос.

Он также дал понять, что нерелигиозные левые в исламской республике будут свободны выражать свои взгляды и участвовать в политической жизни — но лишь при условии, что они не будут «предавать страну», устанавливая связи с заграницей; это слабо завуалированный намек на обеспокоенность советским вмешательством. То, как поведут себя левые в ближайшие дни, вероятно, покажет, будут ли их считать изменниками.

Предположение, что аятолла Хомейни лицемерит, кажется почти невероятным. Его политический стиль — выражать свои подлинные взгляды вызывающе и без извинений, независимо от последствий. У него едва ли есть стимул внезапно прибегать к политической хитрости ради американского общественного мнения. Поэтому изображение его как фанатика, реакционера и носителя грубых предрассудков представляется, по всей видимости и к счастью, ложным. Обнадеживает и то, что круг его ближайших советников сплошь состоит из умеренных, прогрессивных людей. Кроме того, среди ключевых назначенцев во временное правительство — Мехди Базарган, премьер-министр, Карим Санджаби, лидер политической федерации Национального фронта, и Дариуш Фарухар, заместитель лидера Национального фронта; они пользуются широким уважением в Иране за пределами религиозных кругов, имеют заметную репутацию защитников прав человека и, по-видимому, стремятся к такому экономическому развитию, которое приведет к современному обществу, ориентированному на удовлетворение базовых потребностей всего населения.

На политическом фоне, разумеется, присутствует сильное и живое чувство почтения к взглядам и суждениям аятоллы Хомейни. Это вопрос не принуждения и даже не обязательно согласия, а особого характера самого движения. Немыслимо, например, чтобы столь набожный человек, как г-н Базарган, управлял, не проявляя — естественно и без всякого принуждения — обостренной чувствительности к ценностям шиитского ислама, включая восприимчивость к взглядам аятоллы Хомейни. Однако, как всякий религиозный лидер спешит подчеркнуть, шиитская традиция гибка в своем подходе к Корану и вырабатывает толкования, соответствующие меняющимся нуждам и опыту народа. Отличительной чертой этой религиозной ориентации, возможно, является ее направленность на сопротивление угнетению и продвижение социальной справедливости.

Как бы противопоставляя свое видение правлению шаха, аятолла Хомейни недавно сказал во Франции, что в любом хорошо управляемом обществе «правитель живет не намного иначе, чем обычный человек». Для него быть религиозным — значит бороться за эти политические цели, однако роль религиозного лидера — вдохновлять политику, а не править. Поэтому многие ожидают, что он вскоре уедет в священный город Кум и будет там держаться в стороне от повседневного управления страной. Там он будет действовать как наставник или, если потребуется, как критик республики.

Глядя в будущее, аятолла Хомейни говорил о своей надежде показать миру, что подлинное исламское правительство может сделать для своего народа. Он часто ясно давал понять, что презирает то, что считает так называемыми исламскими правительствами в Саудовской Аравии, Ливии и Пакистане. Несмотря на потрясения, многие нерелигиозные иранцы называют этот период «звездным часом ислама». Создав новую модель народной революции, основанной по большей части на ненасильственной тактике, Иран, возможно, еще даст нам отчаянно необходимую модель гуманного управления для страны третьего мира. Если это так, то экзотический аятолла, возможно, еще убедит мир, что «политика — опиум для народа».

Ричард Фолк, профессор международного права Принстонского университета, недавно посетил аятоллу Рухоллу Хомейни во Франции.