Лариса Амир

Давно обещанная тема. Может потянуть на лонгрид, но коснуться ее придется, ведь так или иначе она все время возвращается. Это вопрос о последствиях поступка Игаля. Был ли он сбитым с толку молодым парнем, с отчаяния решившимся на «глупость», или же уже тогда увидел то, что многим стало ясно годы спустя?

Сразу предупрежу, что эта тема не имеет отношения к поднимаемому нами требованию об освобождении. Игаль Амир должен быть освобожден безотносительно — хотя бы потому, что он давно отсидел положенный по закону в Израиле срок, и отсидел его в беспрецедентных условиях одиночки. И потому, что его роль никак не может считаться «доказанной вне сомнения», как требуется в делах об убийстве.

Что же касается оценки поступка, то с этической точки зрения, вполне разделяемой еврейской традицией, определяющее значение имеют не результаты, а мотивы.

И тем не менее, тема эта крайне важна. Об этом можно судить, в частности, по огромному количеству накопившейся вокруг нее лжи. Причем, лжи с обеих сторон политического спектра — распространяемой не только левыми, но и правыми интересантами. Для чего это делается, станет понятно ниже.

Миф первый: «Победа Нетаньягу на выборах 1996 года была предопределена»

Существует устойчивый миф: накануне гибели Рабина отрыв Нетаньягу в опросах якобы был настолько колоссален, что правые гарантированно побеждали и без всяких потрясений.

Это неправда.

После короткого всплеска популярности «Ликуда» на фоне биржевого кризиса осени 1994 года между соперниками установился шаткий паритет: разрыв не выходил за рамки статистической погрешности.

• Опрос в «Едиот ахронот» от 11.08.1995: Рабин — 41%, Нетаньягу — 41%.
• Опрос от 03.10.1995: Рабин — 42%, Нетаньягу — 42%.
• Опрос в «Маариве» от 13.10.1995: Нетаньягу — 41%, Рабин — 39% (при погрешности выборки в 4,5%).
• Опрос всего за неделю до покушения вновь фиксировал абсолютную ничью: 41% на 41%.

Эти цифры держались в условиях тотальной монополии левого медийного мейнстрима. В те годы не существовало ни 14-го телеканала, ни радио «Галей Исраэль», ни даже газет «Макор ришон» и «Бе-Шева». Интернет делал первые шаги, соцсетей не было вовсе. Единственным альтернативным голосом оставалась пиратская баржа радиостанции «Седьмой канал» да пара интеллектуальных изданий — «Некуда» и «Натив».

Процитирую здесь статью Арье Става, главного редактора журнала «Натив», серьезнейшего аналитика и одного из лидеров внепарламентского сопротивления. Показательна она тем, что вышла в августе 1995 года — ДО того, как возникла необходимость менять нарратив ретроспективно. Вот как Став видит приближение выборов 1996:

Подобно тому как это было перед выборами 1992 года, американская администрация прибегнет к методу кнута и пряника. Любое отступление от «мирного процесса», несущее электоральную угрозу левому кабинету, обернется угрозой заморозки помощи США. Нас будут пугать стратегической и дипломатической изоляцией. Зато продолжение уступок гарантирует щедрые транши и гарантии. Не забудем: выборы в Израиле и США идут почти синхронно. У Клинтона провалы во внутренней политике и республиканский Конгресс; «мирный процесс» на Ближнем Востоке — его единственный внешний козырь. Поэтому победа Рабина для Белого дома — вопрос личного выживания.

Подписание договора с Сирией и уход с Голанских высот вызовут оргию ликования. В Израиль триумфально прибудет Мубарак, скажет одобрительное слово Арафат. К этому добавится накачка предвыборной экономики… Как бы это ни противоречило исламскому джихаду, арабы постараются затаиться на месяц-другой перед голосованием: не будет громких терактов, и пресса преподнесет это как окончательный триумф мира.

В СМИ развернется непрерывный хор славословий дуэту Рабина и Переса. Недальновидность первого подадут как государственную мудрость Черчилля, ослепление второго — как пророческое видение. Нетаньягу же заклеймят опасным поджигателем войны. В таких условиях победа Ликуда — не более чем иллюзия.

Стоит помнить и то, кем был тогдашний Нетаньягу. Это сегодня он — признанный патриарх израильской политики, с огромным международным авторитетом. Осенью 1995 года перед страной стоял молодой политик, блестяще образованный, с высочайшим IQ и программной книгой «Место под солнцем», но уже скомпрометированный скандалом вокруг «деликатной кассеты». Его предшественник Ицхак Шамир в частных разговорах и интервью отзывался о нем скептически как о «продукте американского ТВ», мастере риторики и телегеничных эффектов, за которыми нет идеологического фундамента, давая понять, что считает Нетаньягу поверхностным и политически ненадежным лидером. Внутри лагеря на лидерство жестко претендовали Ариэль Шарон, Давид Леви и Рафуль. Только накал страстей и угроза победы Переса на выборах 1996 года заставили их снять свои кандидатуры и объединиться вокруг Нетаньягу.

Итак, победа правых на предстоящих выборах отнюдь не была предрешена. Можно даже предположить, что несмотря на накопившиеся у многих эмоции — ненависть к Рабину и его правительству, которая просто-таки бурлила в толпах, собиравшихся на демонстрации и скандировавших «Рабин — предатель!», «Рабин — убийца!» , слаженные усилия СМИ привели бы к обратному результату.

Но тут даже важнее другое.

Фактор времени: сорванные планы архитекторов Осло

Выборы должны были состояться в ноябре 1996 года. Перес, уверенный в своей победе после убийства Рабина, перенес их на полгода раньше, на май, отложив планируемые левыми шаги, которые должны были сделать ситуацию необратимой.

О каких шагах шла речь?

1. Капитуляция на Голанах.
Прежде всего, уже упомянутое подписание мирного договора с Сирией. По различным свидетельствам, торжественное подписание договора о передаче Сирии Голанских высот планировалось на начало зимы 95-96 года. Черновик договора предполагал откат границ непосредственно к кромке озера Кинерет (что позже помешало Хафезу Асаду принять предложения Барака, казавшиеся сирийцам уже недостаточно щедрыми).

2. Разгром поселений Иудеи и Самарии (Осло-2).
К сентябрю (до 7 сентября) 1996 года правительство должно было передать под контроль Арафата до 30% территорий Иудеи и Самарии вдоль центрального горного хребта. Это зона 60-й трассы, где сосредоточены крупнейшие поселения: Кдумим, Шило, Эли, Бейт-Эль. Они моментально оказались бы изолированными анклавами внутри сплошного враждебного массива от Дженина до Хеврона — в положении отрезанного Гуш-Катифа. Фактически Палестинское государство, основанное на территориальной непрерывности, возникло бы в пяти минутах езды от Иерусалима, Нетании и Кфар-Сабы.

О том, как выстрелы смешали эти планы, откровенно свидетельствовал сам Йоси Бейлин:

В это невозможно было поверить. Казалось сценой из сюрреалистической драмы: мы обсуждаем решающую фазу критических переговоров — и вдруг приходит весть об убийстве Рабина. Картина меняется на 180 градусов. Мы сидели в Нью-Йорке и плакали на плече друг у друга, как дети.

О каких переговорах говорил Бейлин?

31 октября 1995 года — всего за четыре дня до выстрелов на площади — Бейлин и Абу Мазен парафировали не афишировавшийся проект постоянного урегулирования («соглашение Бейлина — Абу Мазена»), ставший итогом тайного стокгольмского канала. Документ предусматривал:

• создание Палестинского государства с сильными военизированными формированиями;
• передачу палестинцам практически всей территории за «зеленой чертой» к 2000 году, за исключением трех изолированных блоков (Гуш-Эцион, Ариэль и предместья Маале-Адумим);
• ликвидацию большинства остальных еврейских поселений либо их оставление под юрисдикцией Палестинской автономии под охраной полиции Арафата;
• экстерриториальный контроль автономии над Храмовой горой и особый международный режим в Старом городе Иерусалима;
• неограниченный въезд арабских беженцев на территорию автономии вплотную к границам Израиля и выплату им компенсаций за счет израильской казны.

Арафат полностью поддержал стокгольмскую концепцию: она не требовала от него окончательного закрытия конфликта, оставаясь базой для дальнейшего продавливания уступок. До выборов 1996 года левые рассчитывали связать страну необратимыми международными обязательствами.

Смогло бы правое правительство, даже в случае победы на выборах, отменить международные соглашения и ликвидировать возникшее де-факто палестинское государство? Риторический вопрос.

Цена правого «прагматизма»

Так что же происходит? Почему на протяжении трех десятилетий мы слышим совершенно иные вещи и привыкли думать в их русле? Почему намеренно забываем, что реализация соглашений Осло могла принять совершенно иной характер, если бы события развивались по предусмотренному их архитекторами плану. А что вмешалось в эти планы? Не сопротивление правого лагеря. К ноябрю 1995 года даже единственная активная попытка протеста, «Зо арцейну», была подавлена и полностью сошла на нет. Правый лагерь был бессилен остановить своих соперников, наращивавших темпы безумной гонки — по мнению многих, продвижения к пропасти. Что же могло изменить курс событий? И почему правые до сих так упорно делают вид, что не замечают слона в комнате?

В ноябре 1995 года правые политики оказались перед тяжелейшей дилеммой. Один вариант — объяснить поступок Игаля как акт восстания, вызванного политикой правительства, поправшего все демократические нормы и принимавшего критические для будущего страны решения, пренебрегая волей половины народа. Но это означало поставить себя под сокрушительный удар обвинений в пособничестве убийству.

Другой вариант — путь абсолютного отмежевания. В попытках обелить себя перед левым истеблишментом они даже превзошли себя — сделались «святее Папы Римского», включившись в канонизацию Рабина и его более чем сомнительного «наследия». Игаль, пожертвовавший всем, чтобы предотвратить катастрофу и, по всей вероятности, уменьшивший ее масштабы, был принесен в жертву так называемому «политическому прагматизму». Это стало особенно критичным после победы правых на выборах в мае 1996 года: теперь они просто обязаны были доказать, что победили не «благодаря, а вопреки»!

Так продолжалось много лет. Однако после 7 октября, когда перед всем честным народом мыльный пузырь Осло и размежевания лопнул, разлетевшись на множество кровавых брызг, была возможность кое-что исправить. Конечно, невозможно стереть десятилетия, на протяжении которых Игаль Амир подвергался таким преследованиям и издевательствам, через которые не проходит ни один террорист. Но ведь лучше поздно, чем никогда?

И что же произошло с тех пор? Нашелся ли хоть один правый политик или журналист, который упомянул имя Игаля Амира? Вспомнил ли о нем народ? И что этот народ, «милосердные, дети милосердных», будет рассказывать об этом своим внукам и правнукам, как объяснят это несмываемое пятно на совести? Это предательство — называя вещи своими именами.